Вышко в ответ только сверкнул глазами – дерзок стал холоп в последнее время, ох и дерзок. Видать, и правда давно каши берёзовой не пробовал. Одерзели язычники после Всеславля вокняжения, – поджал губы епископ. Но холоп почти сразу же спохватился и опустил глаза:
– Слушаю, господине?
– Далеко до Вышгорода ещё?
– К вечеру доедем, господине, – Вышко опять склонил голову, внимательно глядя в грязь, словно стараясь найти обронённое кем-то серебро или опасаясь в грязи увязнуть.
К вечеру доедем, – отдалось эхом в ушах. Епископ снова отворотился, снова нырнул в воспоминания.
Под властью язычника епископ оставаться не хотел, и почти сразу же уехал из Новгорода в Русу. Но и оставлять вверенный ему город во власти полоцкого оборотня, смиряться, тоже не следовало, и едва Всеслав с основной ратью ушёл из Новгорода обратно в Полоцк, Стефан устремился в Киев – требовать помощи у великого князя Изяслава и самого митрополита Георгия.
Впрочем, от самого митрополита особой помощи Стефан не дождался. Митрополит киевский был больше императорским синкеллом, нежели главой русской церкви, да и книжные труды и спор с латинянами для него, писателя, значили гораздо больше, чем утверждение правой веры на погрязших в язычестве окраинах. Нет, не такой человек был нужен во главе киевской митрополии, ох, не такой, сокрушался про себя Стефан, ещё будучи в Новгороде. И, попав в Киев, обрушился со всей словесной страстью и на великого князя, и на его братьев, и на киевское вече, и на киевское боярство.
И немалой была заслуга епископа Стефана в состоявшейся той же зимой войне против Полоцка.
Тогда, зимой, оборотня изловить не сбылось – ушёл Всеслав, и всё войско почти увёл, оставив в железных зубах Ярославичей (справедливости ради надо сказать, изрядно поределых зубах) только клочья своего алого корзна. И летом, когда прояснело, что войну южные князья без крупных поражений всё равно медленно, но верно проигрывают, а Всеслав согласился встретиться с Ярославичами у Орши, Стефан взял на себя грех Изяслава и Всеволода, простил им нарушение крестного целования. И ведь победили же они, и поковали в железа языческого князя, и совсем мало осталось, чтобы взять к ногтю последний оплот язычников на Руси! Но оборотень извернулся, и снова на престоле, да ещё и на великом! Теперь уже того и гляди, всю Русь поворотит обратно в язычество.
Нет!
Епископ сжал кулаки, снова дав волю гневу, снова впадая в смертный грех.
Из Киева Стефан тоже уехал. Уехал в оплот русского православия – в Печерский монастырь, к святому старцу Антонию. Пусть себе митрополит терпит над собой язычника власть, он же терпеть не станет!
И потянулись бы из Печерского монастыря невидимые ниточки в Киев, на боярские и войские дворы – недолго сидеть на великом столе полоцкому оборотню.
Да только и оборотень тоже… не лыком шит.
