Хотя какой он русич?! У них же, стоеросов, несть ни эллина, ни иудея, не надо помнить свой род и племя, только Мертвяку ихнему служить вернее верного!
– Сгниёшь в затворе, поганый нечестивец! – услышал Домагость скрипучий голос, звучащий словно со стороны, рванулся в последний раз и обеспамятел от тяжёлого (наверное, топорищем) удара по голове.
Волхв вновь пошевелился. Сон не шёл, хотя усталость (не тяжёлая, как после долгого дня, когда еле двигаешь ногами, словно каменными или налитыми медью, а лёгкая, беспомощная усталость) обморочно разливалась по телу, сковывала руки и ноги.
За дверью послышались размеренные шаги, и Домагость, преодолевая слабость, поднялся с ложа, откинув рядно. Дверь отворилась, тусклый свет жагры бросился в глаза. Молодой послушник (Домагость не знал ни его имени, ни назвища, как не знал их ни у одного из монахов или послушников – за полгода заключения ни один из них так и не раскрыл рта в ответ на слова Домагостя), не переступая порога, поставил на пол плетёное блюдо с чёрным хлебом и глечик с водой. Всё было, как обычно. Поставил, отпрянул, и дверь сразу же закрылась.
Боятся, – удовлетворённо подумал волхв, отыскивая ощупью и глечик, и хлеб. – Видно не совсем я ещё силу растерял, есть сила Велесова во мне. Хоть немного, да есть.
Под землёй – Велесово царство. Здесь – его сила, его власть. Если бы не это – вряд ли он, Домагость, протянул бы здесь так долго на одном хлебе и воде.
В темноте плясало и трепетало дымное рваное пламя жагр. Комнатные струи дыма лизали низкий свод пещеры, отражения огней плясали на кованой медной двери, намертво вделанной в кирпичные столбы у стен пещеры, на вытертых железных петлях. Пахло сыростью, тянуло холодом.
– Ну что, Домагость, что, волхве? – голос Феодосия сочился ядом. – Ты опять будешь кричать, что Русская земля станет на место Греческой, что Русь будет греками повелевать? Что Днепр вспять потечёт? А может, ты чудеса великие совершишь?!
Голос игумена сорвался на визгливый хрип, казалось, что ещё мгновение – и он бросится на Домагостя с кулаками, начнёт пинать его и топтать. Но Феодосий сдержался неимоверным усилием воли, отступил на шаг, шевельнул рукой, словно утирал что-то с лица. Самого лица игумена волхв не видел, его скрывала широкая видлога, но Домагость готов был поклясться, что на губах Феодосия сейчас выступила пенная накипь бешенства.
– В затвор его! – велел игумен рвущимся голосом. Волхва подхватили под руки – двое здоровенных послушников. Какого хрена им делать в монастыре, таким здоровым? – против воли думал Домагость, пока его тащили мимо двери. – Им землю пахать надо, лес валить, камни ворочать… на рати хороборствовать, в конце концов… а они тут от мира заперлись, молитвы возносят…
Послушники швырнули волхва на низкое ложе из толстых досок – расколотые вдоль брёвна лежали на лагах из жердей. Набитый соломой тюфяк с тонкой кипой рядна на нём – и всё. Больше в пещере ничего не было.
