Колюта невольно покосился за плечо, на золотоволосого, с едва заметной проседью, середовича, который весело щурился на закатное солнце. Вон он певец… увязался невестимо зачем. Боян же, словно подслушав мысли Колютины, глянул открыто и доверчиво, сказал, весело блестя глазами:
– Красиво…
Красиво… Только не до красоты ныне, Бояне. Колюта вздохнул, но не сказал ничего. Шагнул к невысокому холмику, увенчанному тяжёлым дубовым крестом, недобро и пристально оглядел три потемнелых от времени перекладины. Улыбнулся невесело уголком рта.
– Здравствуй, княже-господине Судислав Ольгович, – хрипло сказал он, кланяясь холмику. Боян за спиной притих, замолкли в отдалении негромко переговаривавшиеся до того вои. – Вот и исполнил я клятву свою… привёл Всеслава Брячиславича на киевский стол. Теперь мне и умирать можно… снова к тебе на службу воротиться…
На лоб гридня пала густая тень – свинцово-сизая туча заслонила неяркое осеннее солнце, холодный ветерок взъерошил днепровскую воду, шевельнул седой чупрун на бритой голове Колюты, поиграл длинными усами гридня.
Боян за спиной Колюты прерывисто и тихо вздохнул, опасаясь нарушить разговор гридня с его господином. Их невестимо как возникшая в последние месяцы дружба удивляла и Колюту, и самого Бояна, и уж тем более, всех опричь – и что общего могло у них быть? Ну да, оба – пожилые, на седьмом десятке лет, оба бывали и в боях, и в походах.. но и всё ж! Один – гридень с Белоозера, который сделал своей жизнью тайную войну, носил чужую личину, не притворялся даже каликой, нет –
Бахарь поёжился, словно ощущая на себе чьё-то холодное дыхание. Показалось даже, что чей-то взгляд пытливо и придирчиво глядит на гридня. И на него, Бояна.
Нечеловеческий взгляд.
И родной, вместе с тем.
Словно подмигнул кто по-дружески, словно спросил молча – ну?! Каков ты, друже Боян?
А Колюта тем временем негромко что-то говорил над могилой, потом вдруг оборотился (бахарь даже вздрогнул – столько гнева было в глазах гридня – брови сведены, губы сжаты, скулы остро натянули кожу – того и гляди порвут). Кликнул воев, велел рвущимся голосом, указывая на крест:
– Убрать!
Вырванный из земли восьмиконечный крест, тёсанный из цельного дубового бревна, тяжело рухнул, отлетела в сторону дощатая кровля с верхушки креста.
– А не прогневается Судислав-князь? – негромко бросил Несмеян, разглядывая крест с непростой резьбой – добрый мастер делал. – Крещён ведь был небось… коль монахом век свой скончал.
– Был, – недобро подтвердил Колюта, не оборачиваясь. – Силой крестили, силой и постригли.
Он поворотился, глянул полочанину в глаза – всё так же недобро (мол, раз уж увязался со мной, так помалкивай и не умничай!):
– И я крещён был. И монахом был тоже. А ты как думал? Мне без того при князе и не остаться было никак…
Оборвал слова и снова отворотился. Потом, справясь с собой, сказал:
– После камень памятный поставим…
– После чего? – Несмеян удивлённо поднял брови.
– После всего, – непонятно ответил Колюта.
Вот уже волокли к могиле вороного коня-трёхлетку – жеребец упирался, гневно ржал, бил копытом и мотал головой – вот-вот вырвет поводья из войских, пусть и навычных, рук, рванётся прочь и помчит с кручи, высекая неподкованым копытом искры из прибрежных камней.
Не вырвался.
Не сдюжил.
Жёсткие пальцы удержали поводья и согласная сила восьми рук принудила жеребца утихнуть. Он на мгновение замер, поводя дико выкаченным и налитым кровью глазом, дрогнул атласной кожей, всхрапнул, роняя с губ пену и раздувая серовато-белые, ало кровенеющие внутри ноздри. И как раз в этот миг рядом с ним оказался Колюта. Жеребец, почуя недоброе, рванулся было, но злые пальцы Колюты железными кузнечным клещами уже вцепились в конские ноздри, блеснуло выглаженное до слюдяного блеска лёзо длинного войского ножа… отворилась на горле багряно-черная дымная рана, бурлящим потоком хлынула на княжью могилу кровь. Конь рванулся было вновь, но где там – быстро слабели неутомимые когда-то ноги, по ноздрям пробежал смертный трепет, огненные когда-то глаза замглила истома. Грянулся жеребец около могилы. С ножа Колюты тонкой струйкой, истончаясь до отдельных капель стекала кровь.
– Передай там Старому Коню, что винюсь я перед ним, – негромко сказал гридень-калика, непонятно глядя бьющегося коня. – А только и мне господина своего чем-то порадовать надо было.
