На могиле Судислава горел крест. Тянулся удушливый смрад горелой плоти – вместе с крестом горели рассечённые останки вороного жеребца.
– Думаете, всё просто? – слышался откуда-то со стороны грустный голос Колюты. – Судислав Ольгович мне не просто другом был. Мой отец ему пестуном был… князь был мне почти брат!
Тянуло от кругового ковша запахом ставленого летнего мёда, шипел в бочонке квас, негромко переговаривались вои, правя страву по княжьей душе.
– Хорошо сказано, Колюто, – раздался вдруг из-за спины знакомый всем чуть хрипловатый голос, от которого Несмеян едва не подпрыгнул. Вот уж кого-кого, а Всеслава Брячиславича он тут увидеть не ждал.
А почему это, Несмеяне? – тут же возразил он сам себе. – Князь пришёл на могилу другого князя. Друга и родственника. Чего ты дивишься?
Подумал и сам не знал что себе ответить. Почему-то казалось, что не придёт Брячиславич к Судиславу на могилу, а с чего такое казалось – и сам себе не смог бы сказать.
Снова заплескались в круговых ковшах мёд и пиво, щедро смочили могильную землю.
Всеслав крупно глотнул, утёр усы от мёда, сплюнул засевшую в зубах вощинку, и оторвал зубами от грядины кусок жареного мяса.
– Жаль, не дожил Судислав Ольгович, – вздохнул кто-то из воев глубокомысленно. Остальные только вежливо помолчали – к чему говорить пустые слова, если и так всё понятно.
Сумрачное осеннее утро грозило дождём – свинцово-серые тучи ползли тяжёлой пеленой, заволакивая тенью червонно-золотые рощи и перелески.
Киев просыпался. Улицы заполнялись народом, над городом скоро встал неумолчный гул людских голосов, коровьего мычания, конского ржания.
Кияне спешили на Подол.
На Турову божницу.
Боян несколько мгновений разглядывал бредущих поодиночке (пока поодиночке!) по улице киян, стоя на крыльце, потом упруго спрыгнул с крыльца, пробежал по гибким дощечкам вымостков к воротам и выскочил на улицу.
Велесов потомок (жило в Бояновом роду упрямое предание про то, что предком рода был сам Исток Дорог!) остановился за воротами, поправил за спиной гусли и тоже двинулся к Подолу. Около него сразу же возникла лёгкая стайка девушек, весело звенящая голосами и смехом – Бояна в Киеве любили. Любили за весёлый нрав, любили за душевные и дерзкие песни, любили за открытую душу и готовность в любое время прийти на помощь. Говорили про Бояна в Киеве: «Если кому что надо – последнюю рубаху парень снимет и отдаст». Правда именно последних рубах у Бояна не водилось никогда, по знатности рода.
Мало нашлось бы в Киеве людей, которые не знали бы Бояна-вдовца, Бояна-певца – уже давно, ещё с тех пор, как приметив голос парня да его умение складывать песни, стал привечать его около себя великий князь – ещё Ярослав Владимирич.
Хотя бояре да купцы считали Бояна непутёвым и бесталанным: пятый десяток доживал Боян, а семьи у него не было. Уже не было. Погиб в походе на мятежника Моислава старший сын, сгинул в походе на торков младший, сгорела в лихоманке жена, вышла замуж и уехала в Новгород дочь. Внуков Боян видел всего раз в жизни – не ближний свет от Киева до Новгорода, только раз и собрался в гости – как умер Ярослав Владимирич да в Новгород посольство пошло из Киева, Изяслава-князя на престол звать, так с этим посольством Боян и до Новгорода сходил.
Так и жил Боян один в пустом богатом терему, средь княжьих подарков и пожалований, среди нескольких молчаливых холопов да податливых на любовь холопок, высокий седоусый красавец. Жил и не берёг зажитка – подарки и пожалования – всё в песни уходило, в широкую, для людей жизнь. Не мог Боян жить иначе.
Не мог.
Не дозволяла широкая душа Велесова потомка.
Не доходя до Туровой божницы, девушки рассеялись – им пути к ней сегодня не было. На вече девушкам не место, тут всё решают мужчины. А сегодняшнее вече обещало быть особенным, и Боян невольно всё ускорял шаги.
Людское море у капища волновалось и раскачивалось из стороны в сторону. Боян остановился, поражённый количеством народа.
Перед Бояном расступились – Бояна знали и не только в Киеве.
Свежевырезанный деревянный капь (уже успели и вырезать, и притащить, и установить! – восхитился Боян – он отлично помнил, что ещё вчера тут стоял, как и все последние сто лет, широкий и плоский камень с давным-давно засохшими, несмываемыми следами крови) стоял на небольшой круглой насыпи, плотно утоптанной сотнями ног. В середине насыпи горел высокий костёр, и около него стояли косматые волхвы. Откуда и взялись – при Ярославичах немыслимое дело было увидеть в Киеве волхва.
Боян затаил дыхание, предчувствуя что-то необычное.
И почти тут же с другого края площади встал многоголосый людской крик. Толпа расступалась, пропуская всадников, впереди которых на чёрном, как смоль, коне ехал в алом златошитом плаще ОН.
Полоцкий князь Всеслав Брячиславич.
Киевским великим князем даже потомок княжьего рода становился только после того, как совершал давным-давно оговорённые действия.
Приносил жертву в стольном святилище (после крещения князья стали проводить большую службу в Софийском соборе, но Всеславу, Дажьбожью и Велесову потомку, это не пристало).
