В Киеве он был как в осаде… как в только что взятом на щит и внезапно пощажённом городе, где уцелевшие вятшие пока ещё не решили, что им надлежит делать – то ль признать власть невестимо откуда (ан вестимо! из поруба, Всеславе!) взявшегося князя-язычника, мало не колдуна и оборотня…
Просто жители Русской земли вдруг разочаровались в своём прежнем князе, который не смог даже оборонить их от степной угрозы.
Между киевскими князьями и землёй восемьдесят лет медленно, но верно росло отчуждение.
Сначала Владимирово клятвопреступление и братоубийство.
Потом предательство веры.
Потом междоусобица, печенежьи набеги, новые братоубийства.
Гонения на старых богов, казни волхвов.
Война с кривской землёй, разорение Менска, и новое клятвопреступление.
Народ смотрел. Запоминал.
Единственное, что хоть как-то примиряло киян с властью князей-христиан – их безусловная если не храбрость, то хоть стойкость в борьбе со Степью – извечным врагом Русской земли.
И вот теперь…
После того, как одно только имя Святослава Игорича сто лет тому разметало по всему Дикому Полю печенежьи таборы, после того, как Владимир Святославич (братоубийца – да! клятвопреступник – да! вероотступник – да!) тридцать пять лет бился со Степью на меже, пусть и с переменным успехом, после Белогородского сидения и подвига Яня Кожемяки, после Ярославлих побед у Альты и Киевских ворот, после того, как само имя печенежье исчезло из Дикого Поля…
Такой разгром.
Тем паче, что ещё у всех на слуху был восьмилетней давности поход на торков, когда совокупные силы русских князей разом сгубили всю степную силу.
Вспомнив про тот поход, Всеслав невольно закусил губу. Разом вспомнились и свои тогдашние мысли – что была нужда лишний раз громить и без того уже разбитого ворога. И правда ведь, умнее было помочь торкам, чтоб они остались в Степи занозой в половецкой лапе (Всеслав и сейчас думал так же). Тем паче, что торки, пристанища в ромейских землях не найдя, обратно прикочевали и сами попросили у русских князей земли. А уж бить их, так и земли и им давать не стоило – теперь половцы врагом стали, раз мы торков приютили. Насколько лучше было бы в своё время торкам помочь, да теперь половцев встречать в ещё большей силе, да не на Альте (у самого Киева под боком!), а где-нибудь в Диком поле, у Донца или Дона самого. Там и бродники помогут, не только торки, а коль рать погинет – так до Руси половцам ещё идти далеко. А ныне – трое князей, сильнейших на Руси, сам великий князь, вся киевская дружина… вся сила Русской земли глупо погублена в мгновенной сшибке со степняками. И ворота половцам на Русь отворены.
Такого Русская земля своему великому князю простить не могла.
Людям нужна была опора. Уверенность в завтрашнем дне перед лицом половецкой угрозы.
Они нашли её в нём, Всеславе.
И он уже не мог бросить всё и бежать в Полоцк, как он намеревался сделать сначала. Не мог обмануть доверия тысяч людей, киевского люда, всей Русской земли. Против воли богов пойти, наконец.
Впрочем, воля богов сейчас будет ему явлена.
С вершины резного столба глянули внимательные глаза – Всеслав отчётливо ощущал на себе ЕГО взгляд. Взгляд Велеса, того, кого он привык числить своим… ну если не отцом, то хоть прямым предком. Отцом-то только Брячислава-князя считал, никак иначе.
Былой полоцкий, а ныне великий князь киевский склонил голову перед Лесным Владыкой, Истоком Дорог, Отцом Зверья.
– Гой еси, господине, – еле слышно шевельнулись княжьи губы. И где-то в глубине души отдалось: «И ты здравствуй, княже».
Трое градских – боярин, вой и мастеровой – уже вели жертву. Тяжело ступая по утоптанной насыпи, пока ещё не понимая, что его ждёт, огромный чёрный бык водил по сторонам налитыми кровью глазами, ноздри раздувались от множества запахов – людей, коней, собак, оружия…
Всеслав невольно залюбовался. Бык был хорош. Хоть и не лесной тур, конечно, а всё одно – хорош. Тяжёлый, поросший густой чёрной шерстью подгрудок почти доставал до земли, а в отпечатках копыт спокойно могла поместиться взрослая мужская ладонь. Грозные рога возвышались над шапками градских почти на пол-локтя. Хорош был зверь.
Князь медленно отвёл руку назад и кто-то – Несмеян, вестимо, кто ж ещё? – быстро вложил в ладонь князя короткий охотничий меч. Волхвы приносят жертвы особым ножом, сделанным по старине, по обычаю из обтёсанного кремня или обточенной кости, но его оружие – меч, а ныне жертву должен был принести он сам, стойно древним владыкам, которые, становясь князьями, проходя посвящение, становились также и волхвами, обретали право приносить жертвы и говорить с богами. Предстоять перед богами за свой народ.
На мгновение Всеславу стало жалко ни в чём не повинную животину. Коснячка бы сюда сейчас вместо него, – мелькнула вовсе уж неуместная мысль. Беглому киевскому тысяцкому под жертвенным ножом было бы ныне самое место, тогда и Велес был бы к Всеславу и киянам намного благосклоннее, ибо никакая жертва не может быть более угодна богам, чем человечья.
