Навстречь ехали пятеро всадников с вьючным конём. Тоже пополошились, заблестело оружие. Удушливой волной прихлынул вдруг к сердцу страх, и Невзор, недолго думая, тоже вырвал клинок из ножен. Не ждал парень встречи. Будь с ним Серый, он бы загодя упредил, да только Серый в Полоцке остался, с матерью – не тащить же пса с собой в Киев.
– Покинь! – властно гаркнул окольчуженный рослый вой, по виду старшой. И почти тут же Невзор его узнал.
– Чубарь?! Огура?! – бросил клинок в ножны, погладил коня по шее. – Вы откуда?
– Невзор?! – удивлённо спросил старшой, снова вздымая копьё и ставя его в петлю у стремени. – Чего ж гоняешь, как ошалелый?!
– Да спешу, – усмехнулся парень, отходя от страха. – Ныне с Бренем-воеводой в Киев еду, вот и тороплюсь – они-то уж из Полоцка вышли небось, нагнать надо…
– Хороша девка-то? – подмигнул ему вдруг Огура, поняв причину, по которой Невзор отстал от своих. Парень промолчал, только сжал зубы – чётко обозначились желваки под кожей.
Чубарь неодобрительно глянув на Огуру, бросил:
– Отстань от парня! – а Невзора успокоил. – Сегодня только вышли, догонишь и до Витебска ещё. Скачи.
Невзор уже поднял руку с узорной плетью – коня подторопить – но тут же услышал, как его окликает женский голос.
Знакомый голос.
Гордяна!
Вои посторонились, пропуская.
– Гой еси, Гордяна Мурашовна! – торопливо сказал вестоноша, срывая шапку и заливаясь краской – и его не обошли стороной слухи про девушку, влюблённую в его отца.
– И ты здравствуй, Невзоре, – девушка улыбалась, разглядывая парня. – А ты вырос, мальчик…
Невзор покраснел ещё сильнее, отвёл глаза.
– В Киев едешь, к отцу?
Вестоноша только молча кивнул, по-прежнему не подымая глаз.
– Говорила я тебе, Невзоре – кланяйся… кланялся ли?
– Не видал я отца с того времени, Гордяно…
– Ну да… – сказала Гордяна, глядя куда-то в сторону, поверх верхушек деревьев, рдеющих в багреце и золоте. Помолчала, подумала, и вдруг. – А письмо ему от меня свезёшь, коль попрошу?!
Глянула остро, пытливо, словно насквозь его видела.
– Отвезу, Гордяно, а чего ж…
На мгновение Невзор словно увидел перед собой лицо матери – прищуренные глаза, поджатые губы. Но и отказать он уже не мог.
– Отвезу.
Береста нашлась во вьюках у Гордяны, там же и писало отыскалось, и чернила из самой лучшей сажи. Гордяна быстро чертила по бересте, то и дело останавливалась, словно отыскивая нужные слова, теребила длинную косу, покусывала губу. Наконец отбросила писало, тут же услужливо подхваченное Огурой (на Невзора вой старался не смотреть, а если и смотрел, то только исподлобья – и с чего бы…). Свернула бересто в трубку, перетянула толстой цветной ниткой и протянула вестоноше.
– Вот.
– Не боишься, что прочту? – Невзор хотел пошутить, но шутка не получилась – сам чуял, что спросилось взаболь.
– Не боюсь, – усмехнулась Гордяна. – Ведаю – честный ты парень! Доверяюсь тебе.
И всё…
Теперь уже и не отказаться стало вовсе никак. Доверия обмануть было нельзя. Опутала его Гордяна с головы до ног ласковыми словами.
А, ладно! – решил про себя Невзор, пряча бересто в поясную калиту рядом с письмами матери и княгини Бранемири Глебовны. – Письмо довезу, отцу отдам, а там – его дело! Как он решит, так и будет!
А в глубине души сидело странное чувство общности с отцом – ведь Гордяна тоже не войского рода, такая же мужичка, как и его Краса. И такое же странное, стыдное, но сладкое чувство злорадства перед матерью.
В то же, что Гордяна, будучи старше его самого всего-то на четыре года, сможет одолеть его мать да стать отцовой женой, Невзор не верил ни на миг, ни на вершок, ни на резану.
Возвращаясь домой после долгой отлучки, мы всегда испытываем странное чувство узнавания и радости.
Вот знакомый изгиб дороги, на котором ты случайно встретил незнакомую красавицу и полдня ходил потом словно в полусне. Вот перелесок, в котором ты собирал ягоды и грибы жарким летом, пил тёплую воду из кожаной баклаги и мастерил шапку из лопуха. Вот речка, на которой ты купался, рыбачил, ловил раков, куда ты бегал по ночам с друзьями поглядеть на русалок в изок, и однажды даже слышал, как ворочается в глубоком глухом омуте водяной. Вот лес, в котором ты заблудился на лешачьей поляне, плакал под разлапистой ёлкой, таился от горящих в чащобе оборотневых глаз, и только утром догадался переобуть лапти и вывернуть наизнанку рубаху – только так и спасся, вышел обратно к людям. Вот околица, у которой ты ждал смешливую девчонку, которая неожиданно согласилась с тобой погулять вечером – а гулянье затянулось до поздней ночи, а потом и до утра. Вот кровля твоего дома, чешуйчатая от лемеха, словно горбатая спина огромной рыбины.
Войско возвращалось домой, по пути становясь всё меньше – по дороге один дедич или подколенный князь за другим уводил свою невеликую дружину. И когда войско подходило к Корьдну, с князем вместе шёл только отряд московского дедича Кучко́.
