– Ничего, – ровным голосом ответила княгиня, продолжая перегребать ложкой уху и не поднимая глаз. Но в этом ровном голосе ясно слышалась сухая горечь.
– Это «ничего» поразительно похоже на обиду, – тоже сухо сказал, отворачиваясь, князь. И вновь взялся за ложку. – Ну, не хочешь – не говори.
Теперь уже не выдержала она, княгиня. Отложила ложку на браную скатерть с таким стуком, что Ходимир невольно покосился на неё – не сломалась ли резная кость?
– Ты опять отступил! – обвиняющие и звонко сказала она, и в голосе звякнула обида. Та самая обида. – И даже замирился, мне сказали! И варяги ушли!
– Да, – сказал Ходимир, тоже откладывая ложку и обтирая усы.
– Что – да? – возмутилась Витонега. Князь даже залюбовался женой – так прекрасна она была в гневе. – Да, отступил или да, замирился?!
– И то, и другое, – сухо ответил князь, разделывая ножом гуся. Внутри Ходимир покатывался со смеху. – И да, варяги ушли.
И пояснил:
– Не с кем воевать. И незачем.
– Не с кем?! – княгиня задохнулась и повела глазами по сторонам, словно отыскивая человека, которому можно было бы пожаловаться на мужнину глупость, к кому можно было бы воззвать. Мазнула взглядом по сидящему за столом обочь Горивиту, на миг задержала взгляд на кроватке, укрытой всё той же выделанной овчиной, словно раздумывала – а не разбудить ли Гордяту? – Незачем? Но разве мои братья и мой отец уже не в плену?! Разве они вольны?!
– Нет, – коротко ответил князь. И тут же добавил. – Да.
Витонега несколько мгновений остолбенело смотрела на мужа, изумлённо выгнув бровь. Потом мотнула головой – не понимаю, мол, поясни.
– Ты спросила «Разве твой отец и братья не в плену?», – размеренно пояснил Ходимир, обтирая пальцы от жира рушником и едва сдерживаясь, чтобы не расхмылить во всю ширь. Разом во все зубы. – Я ответил – «нет».
И продолжил, видя, как изумлённо расширяются её глаза:
– Ты спросила «Разве они вольны?». Я ответил – «да».
– Н-но… как?.. – она опять мотнула головой, а в глазах сквозь недоверие прорастал сумасшедшая надежда. И, спохватясь, подалась вперёд, жадно глядя на мужа. – А… где они?! В Полоцке?!
– Нет.
– Нет?! – она вновь изумилась, и Ходимир опять залюбовался – в изумлении жена была ещё прекраснее, чем в гневе. – Где же?!
– Всеслав Брячиславич – в Киеве. Твои братья – в Чернигове. Там же, где и были.
Витонега снова остолбенела.
– Они… они замирились с великим князем?
– Ну да, – как о самой обычной вещи, сказал Ходимир, отбрасывая рушник. Он поставил локти на стол, подпёр подбородок ладонями и откровенно разглядывал жену.
– Но… почему?
– Потому что твой отец, Всеслав Брячиславич, – и есть теперь великий князь Киевский, – пояснил князь и, не в силах больше сдерживаться, широко улыбнулся – до того жена забавна была в своём недоумении и замешательстве.
– К-как?! – произнесла она, наконец. Губы её дрожали, на ресницах повисли слёзы, а глаза словно умоляли: «Ну же! Скажи, что это правда! Что ты не обманул меня, не посмеялся надо мной!».
И тогда он начал рассказывать.
Изяслав, Святослав и Всеволод разбиты половцами на Альте.
Кияне восстали и выгнали Изяслава (по слухам, его дружину видели уходящей к Дорогобужу – значит, к ляхам подался).
Освободили Всеслава из поруба и объявили великим князем.
Святослав предложил вятичам замириться и согласился отпустить Всеславичей.
Варяги ушли к Рогволоду.
Рогволод и Борис собрались воевать половцев вместе со Святославом и Всеславом.
– А ты? – единственное, что смогла выговорить Витонега.
– А что я? – Ходимир поднял брови. – Почему я не иду сражаться с ними вместе?
Он помолчал.
– Не с руки мне против половцев сейчас биться. Они, конечно, чужаки, но мы всё ж заодно были. А двумя щитами играть я не хочу. Наигрался. К тому же мне надо постеречь свою землю от Мономаха и Изяславичей – с ними-то у меня мира нет.
Несколько мгновений Витонега, прикрыв глаза, обдумывала услышанное, потом глянула на мужа пронзительно-синим сияющим взглядом и сказала, едва шевеля губами:
– Я тебя люблю.
– Киев! – пронеслось по лодье, и Невзора словно подкинуло на месте. Парень вскочил на ноги и бросился к носу лодьи, прыгая с одной лавки на другую.
– Куда, скаженный?! – весело бросил ему вслед лодейный старшой. Усмехнулся, крутя в пальцах бороду – понимал парня, ещё как понимал. Когда впервой куда-то далеко едешь, так оно всегда душа волнуется. И сам – сколько лет уже на лодьях, и купцов возил, и княжьих послов, а только как куда в новую дорогу невестимую, так душа так и зайдётся, тянет и просит…
А Невзор и не слышал – добежал до носовой палубы, рывком вскочил на скользкие доски, остановился рядом с резной конской головой и вперился взглядом в окоём.
Киев!
Из-за окоёма медленно и величаво выплывали киевские горы, увенчанные по верху поясом рубленых стен на высоких валах.
Рядом остановился пожилой седоусый вой, покосился на парня.
– Любо? – усмехнулся.
– Любо, – прошептал Невзор, и почти тут же сказал, вздёрнув голову. – Полоцк наш красовитее кажется…
– Потому что родина, – опять усмехнулся вой. – Впервой? – спросил по-доброму.
– Впервой, – кивнул парень и тут же спросил. – А вот там… что это?
