Бледное пламя жадно лизало сухие сучья, потрескивая и взбираясь выше, а Гордяна всё смотрела в огонь, так и не слезая с седла и сжимая в руках туесок. Наконец, конь, утомясь ждать, фыркнул и переступил ногами, и Гордяна, вздрогнув, очнулась. Открыла крышку туеска – тускло блеснул на неярком осеннем солнце светлый речной жемчуг, тяжело засветилось серебро. А поверх всего лежала крохотная роговая баклажка с плотно притёртой пробкой. Гордяна помедлила ещё несколько мгновений, потом вдруг резким движением швырнула баклажку в огонь. Сначала запахло палёным рогом, потом баклажка лопнула, рассерженно зашипел огонь, и потянуло пряным дразнящим запахом. Жадно раздул ноздри Огура, который был ближе всех, Гордяна же только бледно усмехнулась.
– Пусть всё будет как будет, – прошептала она, едва шевеля губами, и дождавшись, пока запах не выветрится окончательно, тронула коня лёгким сафьяновым сапожком. – Погаси огонь, Огура!
Огонь всё проглотит и всё очистит.
Всё.
2
Из леса тянуло холодом.
Краса поёжилась, кутаясь в суконную свиту, прижала к щеке заячий ворот. Глянула на Невзора искоса:
– Куда на сей раз едешь-то?
От слов девушки тоже повеяло холодом, как и из леса, и Невзор невольно потупился, чувствуя, как его охватывает отчаяние.
Любовь – не только сладкий мёд, любовь – и полынь горькая.
Краса не становилась ближе, наоборот – с каждой новой встречей она словно становилась дальше от него, разговаривала всё холоднее, после той памятной встречи весной, на равноденствие. Да и сколько раз в год они видятся? Пять? Семь? Десять? Вот она, служба княжья…
Мало того, и дома всё было не так и невпопад.
– Даже не думай! – Купава упёрла руки в боки и чуть наклонилась к сидящему за столом сыну. Невзор косо глянул на мать и тут же отвёл взгляд. Не было сил матери в глаза смотреть. – Ишь чего выдумал? Перед всем миром позориться, на мужичке жениться! Нет моего добра!
– Отец… – заикнулся было Невзор, но мать топнула ногой. – Отца впутывать не смей! Да и он не согласится!
– Но… я её люблю…
– Молчи! – от материного голоса глухо брякнула в миске ложка. – Не будет мужички в моём доме, я сказала! Только этого позора не было! Любит он…
– Да что позорного-то?! – непонимающе сказал парень, не подымая глаз. Он опустил голову над столом, упёрся лбом в сжатые кулаки. Не смотреть, не смотреть! Если посмотреть на мать сейчас, он сможет сказать ей в ответ ни слова.
– Ты не понимаешь?! – прошипела она со злобой. Мать вдруг оказалась рядом, её горячий свистящий шёпот (Невзор вдруг понял, что почти ненавидит её сейчас) почти обжигал ухо. – Жениться надо на ровне! По роду смотреть! Ты – вой, ты гриднем можешь стать, тебе с князьями и боярами за одним столом сидеть! А она – мужичка! Ни сесть, ни стать не умеет, ни слова сказать! Про что она говорить с твоими друзьями да их жёнами будет, когда они в гости к тебе придут?! Или ты к ним когда придёшь?!
Невзор закусил губу. Мои друзья – это мои друзья, и их жёны их послушают… но смолчал.
– Да и много ль таких гостеваний-то будет? – ядовито процедила мать. – Раз-два в гости позовут, а после и звать перестанут, и сами ездить не станут… шептаться будут за спиной. И от князя тогда чести прежней не жди… и на пирах холопы тебя чашей или блюдом обходить будут, и будешь всю жизнь на посылках у бояр, и в полюдье созовут ли… а уж про посольское дело и думать забудь.
