Расту. Дорос уже. До того докатился, что после третьего стакана утыкаюсь мордой в стол.
Хорошо тут, тихо.
Между строк (из переписки Гермионы Уизли, в девичестве Грейнджер)
Иногда мне кажется, что лучше бы нам умереть в той самой, финальной битве. Гарри, ты слышишь? Пусть бы нас растащили на пошлые цитаты, на многозначительные жесты, на футболочные принты. Я не считаю себя героем, я — всего лишь до смерти перепуганная магловская девчонка, которую вы с Роном оберегали, как могли.
Я должна была влюбиться в тебя — по всем законам магловских легенд, по логике бульварной прессы. Я — воплощённый образ Подруги Главного Героя, мне отказано в человеческих чувствах и человеческих слабостях. Будь я мёртвой, мне было бы всё равно. А так…
Я люблю Рона, Гарри. Понимаю, что у тебя совсем другие проблемы, но если я не выговорюсь хоть кому-нибудь, то сойду с ума.
Мне снится, будто я умираю в битве за Хогвартс. А вся моя нынешняя жизнь — лишь фантазия очередного борзописца. Мне снится, будто я давно уже мертва. И одни приписывают мне пламенную страсть к тебе, другие ищут в моей жизни намёки на тайную связь с Драко Малфоем, а третьи (подумать только, Гарри!) сочиняют мне счастливое будущее с нашим профессором зельеварения Снейпом.
Но я люблю Рона, Гарри. Он — моя главная слабость, он — признак моей «очеловеченности», он выбивается из героического канона. Благодаря ему я чувствую себя живой. Он (такой как есть) — молчун, добряк, здоровяк, самый надёжный, самый лучший. Он — почва под моими ногами, стена за моей спиной, краеугольный камень моего домашнего очага.
Я не знаю, как это объяснить, чтобы совсем без пафоса. Я ведь логична и разумна до мозга костей, помнишь? И вот я говорю там, где должна была бы молчать, строю нашу семейную жизнь по глянцевым страницам журналов, пытаюсь доказать целому миру, что я счастлива (а ведь я счастлива, веришь мне Гарри?), но выходит какая-то насквозь фальшивая чушь.
Мне страшно.
Гермиона
Когда Рон не приходит домой ночевать, я понимаю, что всё кончено.
Я жду его каждую секунду этой долгой ночи, сижу за кухонным столом, на котором остывает идеально сервированный ужин, и, чтобы совсем не сойти с ума, пишу бесконечное письмо Гарри. Кажется, я даже плачу.
С рассветом я беру себя в руки. В конце концов, у нас гостит Чарли, не стоит втягивать его в семейную драму. Ничего ведь ещё не ясно, может, и драмы никакой нет.
Я иду в душ, потом переодеваюсь в чистый домашний костюм (бледно-голубой итальянский хлопок, свободный покрой). Накладываю неяркий макияж. Идеальная хозяйка готова для приёма дорогого гостя.
Чарли уже успел проснуться и оккупировать кухню. По-другому это не назовёшь. За полчаса он сжёг на плите яичницу, заляпал чистую столешницу сомнительным тестом для блинчиков и устроился на полу возле мойки — завтракать. На нём — застиранная до серости футболка и растянутые спортивные штаны.
— Привет любезной хозяйке! Я приготовил вполне съедобный завтрак. Хочешь?
— Спасибо.
Я убираю остатки ужина в холодильник, быстро (пока не успела засохнуть грязь) протираю плиту и все горизонтальные поверхности. Спиной чувствую насмешливый взгляд Чарли. А что, это ему не Нора, с вечным беспорядком Молли и горой грязной посуды в раковине. Пусть полюбуется, как налажен быт у настоящих хозяек.
— Я заварю нам чай. Будешь? — небрежно бросаю через плечо.
— Ча-а-а-а-ай? — нараспев повторяет Чарли, и в этой напевности мне чудится издёвка. — Нет, благодарю, по утрам я предпочитаю какао. К тому же фарфор у вас слишком тонкий, боюсь разбить. Но ты можешь передать мне сливки.
Я оборачиваюсь. И вправду издевается. Рядом с ним, на полу, истекает горячим паром моя старая кружка, доверху наполненная какао. От сладкого шоколадного запаха начинает кружиться голова. Почему я сразу его не почувствовала?
— Я ещё не пил, могу с тобой поделиться, — улыбается Чарли. — Хочешь?
— Пожалуй, я воздержусь. Мне нужно за покупками. Сегодня сочельник, и у меня много дел.
— Сочельник? Подумаешь, великосветский приём. Пять людей, два салата, один замордованный гусь…
— Замаринованный, — пытаюсь сопротивляться я.
— Всё равно. Это не драконий загон чистить, успеется.
Одним лёгким движением Чарли поднимается с пола (это даже странно, если учитывать его комплекцию) и суёт мне в руки кружку с какао.
— Держи. — Он силой усаживает меня на стул. — Кстати, где у тебя сливки?
Я обхватываю пальцами пузатые бока кружки и чувствую подступающий к горлу комок.
— Ты знаешь, Рон сегодня не ночевал дома.
Я хочу сказать это небрежно, вскользь. Мол, какой у меня муж молодец, трудолюбивый, ответственный. А выходит — жалобно.
— Догадываюсь. Ты не обижайся, я бы уже давно сбежал. Сложно это — вот так на виду жить.
— Приходится соответствовать.
— Чему? Тому, что о вас пишут в газетах? Знаю, читаю иногда. Правда, в основном, старьё всякое. До нашего заповедника вести с большой земли медленно доходят. Почта — раз в месяц. В июньском номере про вас с Роном писали, будто вы на грани разрыва, а в августовском — что ты ждёшь двойню. Я даже порадовался. Вот, думаю, скоро племянников на драконе покатаю. Близнецов.
