— Почему руки связали верёвкой?
— Папа любит начинать с пальцев.
— Любил, — поправил его Вейзо. Он призадумался — нельзя было выпускать этого придурковатого упырёныша из вида, да и просто отпускать нельзя и убивать, пока не освободит…
«Хотя почему, могу и сам ремни перерезать, нож у меня есть… Долго и муторно, вдруг уроню. Незачем так рисковать».
«Не убивай, сам не выберешься!»
«Опять ты?! Что ты лезешь-то ко мне? Кто ты такой?»
«Это сейчас не важно, не трогай его, он тебе пригодится, поверь».
— Ладно, только помолчи!
— Что?
«Опять в слух сказал?» Не ослабляя хватки, он кое-как пристроил ножичек за отворот куртки, выдернул из воротника стальную нитку удавки.
— Нагнись, — гаркнул он и когда Экироша исполнил приказ, накинул петлю ему на шею. — Не надо делать глупостей, мне достаточно одного движения, — он дёрнул рукой, Экироша всхрапнул. Ктырь видел как лопнул чиряк, прорвавшись под врезавшейся в кожу удавкой.
— Не убивайте меня, дяденька, — взмолился Экироша, — я буду служить вам…
— Посмотрим. Освободи меня, — он милостиво ослабил «вожжи». — Быстро.
Лайс на добрую половину выполз из-за горизонта, когда хромающий на правую ногу Нёт проковылял под невысокой аркой деревенских ворот. Нижние Выселки в отличие от других поселений Седогорья были обнесены невысокой бревенчатой стеной. Такие меры предосторожности не казались коренным жителям деревни чрезмерными; будь даже стена выше, и не бревенчатой, а каменной, да со рвом в десять локтей шириной, близость горного кряжа с одной стороны, вплотную подступившая непроходимая чаща с другой и пустоши, называемые Волчьими, с третьей, не позволили им чувствовать себя в полной безопасности.
В Нижник как, ласково не утруждая себя картографическим соответствием, называли местные жители многострадальные свои пенаты, Нёт прибыл (как бы) не в одиночестве, а в составе обоза, идущего с севера…
Ещё до рассвета дауларец обосновался в плотном соснячке на взгорье, в лиге от северных ворот: наблюдал, присматривался, а когда, наконец, увидел у моста через речку приближающийся обоз, спустился с холма с противоположной стороны и вышел к дороге. Присев, не взирая на лёгкий дождичек, на обочине, он снял сапоги и сделал вид, что отдыхает и оглядывает, сбитые с непривычки, натруженные дальней дорогой ноги. Сия несложная процедура призвана была не только объяснить, почему он здесь находится, но и дополнить досконально продуманную картину с ним произошедшего. А случилось якобы следующее: прошлой ночью, где-то лигах в семи к северу вверх по тракту, на него, напали волки, — много волков, и если сам он сумел как-то отбиться, то лошади его повезло меньше. Хотя это как ещё посмотреть, потому как именно Нёту, а не задранной кобыле пришлось протопать на своих двоих почти десять лиг, в результате чего он устал как собака и стёр в кровь ноги. Разумеется мозолей, доказывающих всё вышесказанное, он предъявить, при всём своём желании, не мог, но и вероятность того что в обозе найдутся желающие немедленно осмотреть его считал крайне маловероятной, а потому предпочитал об этом раньше времени не волноваться. Ко всему прочему, он был готов щедро оплатить оказанные услуги — местные волки хоть и были горазды жрать лошадей (и как думается другую более мелкую скотину), золото и серебро, в отличие от людей, не жаловали, что и позволило, Нёту сохранить свою платёжеспособность на прежнем, весьма солидном уровне.
Впрочем, как выяснилось вскоре, никаких объяснений от него и не потребовалось: на предложение: «хозяин, подвези за пол тифты, да Нижних», последовало: «я тя, мил человек, за пол тифты до Триимви на своей хребтине допру», и ни каких больше вопросов.
«И зачем только огород городил, — мысленно скривился Нёт, ныряя под парусиновый тент указанной ему повозки, — пол тифты и всё объяснение».
Дело в том, что Инирия не только снабдила его деньгами (которые давно считала общими) на покупки и прочие расходы, но и удалила всё позволявшее определить в нём дауларца. На бессрочное хранение отправились: мощное бронзовое кри в виде оскалившейся волчьей пасти, браслеты и ремень из металлических колец (такие на юге уже лет полтораста никто не носил, разве что упрямцы феа, да и то только те, что из самой глубокой глубинки). Нёт причесался, как принято в Кетарии и сбрил бородку, вернее половину её (неженатым дауларцам полагалось только левая половина бороды, правую, или опять же её часть, носили исключительно вдовые дауларцы). Вся же остальная одежда Нёта, уже давно и так была приведена в соответствие, повелению времени и разного рода обстоятельств. Так что теперь он выглядел как обыкновенный средней руки кетарец, и выдать в нём северянина могли лишь: встреча с каким-нибудь старым знакомым, неудачно оброненное слово или акцент.
