— Хвала Ихольару, — не сдержал эмоций сулойам.
На прославлении богов беседу и прекратили, наступало время заслуженного, а для кого-то и выстраданного чревоугодия.
Если не считать того, что где-то в отдалении изредка покрикивала птица, вокруг царили тишина и безмолвие — стих даже ветер, слегка шуршащий листвой.
Кинк сидел на камне и смотрел, как тени облаков тяжело катятся к горизонту.
…Когда он, расправившись с огромным куском мяса, понял, что съесть больше ничего не сможет, а это значит что пришло время прогуляться в одиночестве, веселье только начиналось: оживлённо о чём-то спорили Левиор и брат Буго, погрузились дебри воспоминаний дядьки Гейб и Доу — с трубками в зубах, они негромко беседовали о своём, изредка похохатывая и подливая друг другу вина. Колдовала у костра сиита Орини — готовила какой-то местный деликатес — блюдо, которое, по её заверению, должно было перевернуть представление всех непосвящённых о хаггорратской кухне…
Кинку нравилось все, что с ним происходит: то, что выздоравливает, и что едёт в Верран, нравились беседы с братом Буго, и возобновившиеся утренние занятия с Левиором, нравилась заботливость и весёлость сииты Орини, её скромность и неброская красота; это было так здорово, сидеть рядом с ней в повозке и болтать ногами, глядя на проплывающие мимо горы и деревья. Ему нравилось слушать бесконечные истории дядьки Гейба и играть на привале с дядькой Доу в зут-торон, нравилось ухаживать за лошадьми и дрессировать Рыка и ещё много-много чего…
Кинк поймал себя на мысли, что он счастлив как никогда. «Брат Буго прав — каждому дню надо радоваться, будто последнему. Тем более, если он, такой как сегодня!»
Он сидел и смотрел на парящих в небе птиц, на то, как лёгкий ветерок гоняет по камням какой-то белый шарик. Неожиданная мысль заставила его встать, он приблизился — и действительно, это был цветочный бутончик.
«Как жалко, — разочарованно вздохнут мальчуган, — был бы он целым, я мог подарить его сиите Орини».
Он подошел к обрыву и обомлел — внизу, всего в каком-нибудь тонло от него, на ровной, поросшей короткой травой площадке рос целый куст этих великолепных белых цветов.
Он приблизился краю так близко, как только смог, прикинул на глаз расстояние, поколебался, затем решительно опустился на камень грудью и попытался дотянуться рукой. Ничего не вышло, да и не могло выйти — чтобы сорвать цветок дотянуться рука его должна была быть как минимум на локоть длиннее.
«Да и коснись я его, большее, что смог бы сделать, это оторвать пару лепестков, — сокрушенно подумал он, чувствуя, как стремительно тает в нём ощущение счастья. — Надо лезть! В конце-то концов, чего тут сложного?»
Он некоторое время изучал рельеф стены под собой, ощупывал рукой края трещины, прикидывал расстояние, намечал, куда сможет поставить ноги.
Площадка была совсем рядом, и скала под ним изобиловала трещинами, впадинами и выпуклостями — было и за что зацепится и куда поставить ноги, но у него не было одной руки, а за краем площадки темнел провал. Однако так хотелось порадовать сииту Орини! Да и площадка была достаточно большой — полтора, а то и два, больших шага шириной и пять-шесть в длину.
«Даже если не удержусь, далеко не улечу».
Наметив глазами место, куда должна встать правая ступня, Кинк развернулся, свесил ноги, и начал спуск. Он двигался медленно, надёжно, не рискуя, — утвердил сперва одну ногу потом вторую, распластался на камне, вжимаясь в него всем телом, и только теперь мысленно досчитав до трёх, разжал пальцы и ухватился рукой за край косой уходящей вниз трещины. Получилось! Он попытался посмотреть вниз, но не смог — так сильно прижимался к камню. Продолжил. И на этот раз ноги и пальцы руки отыскали свои опоры. По идее до карниза ему оставалось не больше локтя, и он решил спрыгнуть, и снова удача. Невероятно — он смог спуститься!
С замирающим сердцем он коснулся цветка, сорвал и только теперь позволил себе отдышаться. Прислушался. Сверху доносились тихие голоса.
«Дядьки Гейб и Доу, — безошибочно распознал он, и вдруг заробел. — Узнают — голову оторвут».
Голоса доносились уже вполне отчётливо. Кинк опустился на корточки и прислушался — феа спорили.
— …он тебе не говорил?
— Я не спрашивал.
— Ох, темнишь, Гейб…
— Да не знаю я! Оставь меня в покое. Я рассказал всё, что знаю. И довольно, я не собираюсь учувствовать в этом…
— Попридержи язык, Гейб! — осадил его Доу. — Ещё раз говорю — мне наплевать на эти сопли. Посмотри на себя, во что ты превратился, вильник? Ты сам по себе, я сам по себе. Я в твои дела не лезу, и ты в мои не лезь — таков ведь был у нас уговор. А если интересы наши пересеклись, значит судьба такова.
— Меня это не устраивает. Хочешь, решим это здесь и сейчас, Доу, обрыв рядом — к победителю не возникнет никаких вопросов. Ни твоих, ни моих планов не нарушит.
Доу помедлил, прежде чем ответить.
— Нет, — сказал он, наконец, — мне не обойтись без твоей помощи.
— Только не говори что тебе на самом деле нужно в Верран.
— Не нужно.
