«А ведь и ты, братец, не отказался бы от партийки-другой? — спросил он себя, — А, Огненный?»
Прямо по центру зала, немного возвышаясь над основным полом, жалась к стене похожая на клеть сцена. Переплетённые наподобие огромной корзины два тонло шириной и полтора высотой, железные клёпаные полосы с крупными дырами-ячейками призваны были ограждать музыкантов от бесновавшейся публики.
— Скоро представление начнётся, — шепнула Маану Сафа, — я посажу вас за тот столик, подле камина. Всё слышно, и вид прекрасный.
Словно в подтверждение её слов, на сцене появились две стройные светловолосые девушки с бархатными футлярами. Пока одна из девиц крутила колки лютни, другая вышла вперёд к ограждению и заиграла на многоствольной тростниковой флейте быстрый и прилипчивый мотивчик «Сааха и Неоры».
Напротив сцены, окружённое плотным кольцом зевак, находилось чудо феаских мастеров — Бешеное Колесо Хорбута. На табурете стояла кривоногая карлица с вызревшим прыщом на левой щеке (судя по гладко выбритой голове и нескольким кругам сине-красных тиу, — уроженка Парлава). Хохоча и скалясь, она вбрасывала костяной шарик на вращавшееся двухцветное блюдо Хорбутова колеса. Каждый её бросок сопровождался криками и улюлюканьем. Шарик подпрыгивал, крутился, не желая останавливаться, но, проскакав несколько кругов, сбавлял ход и уже в полной тишине притихшего зала останавливался, обретая приют в наиболее приглянувшейся ячейке красного или чёрного цвета. Толпа вздрагивала, рождая вздохи отчаяния или крики радости. Хозяйка Бешеного Колеса тут же оглашала выигрыши и принимала новые ставки.
Сафа провела онталаров к свободному столику в дальнем конце зала. Приняла заказ и поинтересовалась, не желают ли уважаемые гости пройти в отдельные кабинеты и воспользоваться услугами девочек. Маан предпочёл девочкам кружку эля с трабскими орешками и куском солёного трабского же сыра, Коввил ограничился маленьким кувшинчиком своего любимого Истинского.
Как только Сафа удалилась, перед ними материализовался мальчишка-нуйарец с квадратным лотком на широких лямках.
— Тёртый черепаший панцирь. Сарбахский корень и кора, Змейка, чуб-чуб, — уныло, без какого-либо энтузиазма прогундосил он.
Маан мысленно дотянулся до ближайших настенных светильников и коснулся алого пламени. Он хотел получше разглядеть скромнягу-торговца. Но тот, скорее по привычке, сделал полшага назад, и его снова поглотил полумрак. Огненный не сдавался — он уже собирался подбавить ещё немного света, но тут его безмолвно одёрнул Коввил: «Не надо, оставь так. Не будем привлекать внимания. Ни к чему это».
«Керия твой скоро появится?»
«Вечер у таррийцев — понятие растяжимое, — уклончиво ответил Воздушный. — Так что располагайся поудобнее — ожидание может быть долгим».
Они настолько были увлечены безмолвной беседой, что не заметили, как мальчишку поглотила темнота, а на его месте материализовался коренастый феа с большой глазурованной кружкой в руке, цветастой от давленных эмблем и картинок…
«Табо, Та-а-бо, вставай! Эй! — Раву смазал лапкой другу по мордашке, — Да ты пригрелся, как цуцик! Вставай, короткохвостый! Или ты так и собрался весь вечер пролежать здесь на пуфике?»
Табо зевнул, потянулся. Перевернулся на спинку и взглянул на друга прищуром маленьких карих глазок.
«Что такое? — с ленцой вопросил он. — Вернулись?»
«Да нет же, нет, — нетерпеливо заёрзал Огненный (так, под стать Ману, мысленно называл себя малыш Раву), — не вернулись наши. — Девчонка уснула. Заурчал ты её в усмерть!»
«Гладила хо-р… — р-р-р… — р-рошо, — где-то в середине мысленной фабулы Табо умудрился вплести банальное урчание. — Хор-р-рошая девочка: и где гладить знает: и за ушком, и по шейке, и как знает: не частит, не надоедает, целоваться не лезет. Умница, просто мечта пееро! Не то что наши скороглады: один раз по голове и вдоль спинки раз. И никакого тебе слияния душ!» — Табо снова перевернулся и бросил томный взгляд на спящую Маку.
«Хватит валяться! Надо тут всё осмотреть — Раву спрыгнул на пол, прошёлся вдоль сундука, поддел лапой засохшую хлебную корку. Остановился, принюхался.
«Т-ш-ш! Идёт кто-то!»
В дверь что-то несильно ткнулось.
— Мака, — глухой голос, доносившийся из-за двери, принадлежал подростку.
Раву шмыгнул за занавеску, подобрав предательски оставшийся снаружи хвост.
«Ждём».
«Угу».
Мака подняла голову, потёрла кулачками заспанные глазёнки.
— Нуун, ты?
— Я, открывай — мне товар взять надо.
Девчушка, похоже, до конца просыпаться и не собиралась — она медленно поднялась и, не поднимая ног, прошаркала к двери. Поковырялась ключом, пытаясь попасть в скважину замка. Наконец у неё получилось — дверь открылась.
«Это как она? Нас же заперли!» — удивился Табо.
«Бандиты», — под стать Маану объяснил всё одним словом Раву.
Мака отступила назад, опустилась на лавку, уронила руки на колени.
— Уходить будешь — дверь закрой, — пробурчала она, судя по всему, находясь в пограничном состоянии между сном и явью. — Ключ в замке торчит.
