Я проталкивался через толпу во внешнюю контору мэра, и каждый раз, когда кто-нибудь возражал, что я опережаю очередь, я поднимал вверх письмо, и они почтительно расступались. У мэра за четырьмя столами сидели четыре клерка, и каждый криком осаживал волну просителей. Я сунул в лицо одному из них письмо. Он глянул на конверт и скрылся в кабинете мэра. Не прошло и минуты, как он вернулся и сообщил, что мой отец будет принят в доме Кловиса Бакшира на следующий день.
Поначалу отец был раздосадован тем, что я состряпал такую умную штуку, благодаря которой он получил свидание с мэром Кловисом Бакширом. Правда, ему пришлось примириться с существованием вымышленного автора письма полковника Хаккара. Потом он стал думать иначе.
— Ложь в подходящее время и в подходящем месте может быть чистой поэзией, — заверил он меня.
С тех пор, как мы с Камалем стали постоянно работать на иракского квартирмейстера, этого ленивого и невежественного капитана Умрума, у нас всегда под одеждой были сигареты, которые мы утаскивали домой. Богатый живет по золотому стандарту. Бедуин — по навозному. В казбе мы жили по табачному стандарту, и это было лучше, чем деньги. Наша торговля сигаретами добавляла чуточку лишних пенни в семейный котел. Мы настаивали, чтобы хаджи Ибрагим купил себе новую одежду для встречи с мэром, чтобы уберечь его от унижения из-за его лохмотьев.
— Нет, — сказал отец с вызовом. — Пусть Кловис Бакшир видит, до чего мы доведены. И кроме того, пока мой кинжал у меня за поясом, я одет хорошо. Жаль, что тебя не будет со мной, Ишмаель.
Он потрепал меня по голове и ушел один.
Для Ибрагима встреча послужила возобновлением старого союза. Хаджи свел знакомство с семьей еще во время мятежа муфтия. Время от времени Бакширы прятались от солдат муфтия в Табе, а позже их для безопасности забрали к себе Ваххаби. Гостеприимство Кловиса Бакшира было довольно дружеским, а ваза с фруктами была достаточно полная, хотя и не чересчур.
Кловис Бакшир был маленький человек, почти что деликатный, речь его выдавала университетское образование. Он старался быть спокойным и ровным. Единственное, что выдавало его внутреннее кипение, это непрерывное курение и прокуренные пальцы.
— Я ведь не могу знать о каждом, кто оказался в Наблусе в эти времена. Знай я, что вы здесь…
— Ваше затруднительное положение вполне понятно, — отвечал Ибрагим. — У нас так много глаз и ушей.
Они перешли в прохладу веранды. Отсюда не был виден город, так как вилла располагалась на чудесной лесистой территории. Поблизости выходил на поверхность подземный поток, превращаясь в ручей с небольшим водопадом на своем пути. У водопада было кафе, служившее основным местом встречи людей племени Бакшира. В мирные времена Кловис Бакшир держал суд возле ручья.
Хаджи Ибрагим был озадачен и сейчас же заподозрил неладное, увидев на веранде ожидавшего их еще одного человека. Он быстро охватил взглядом его прямую выправку, обжаренное солнцем лицо и изысканно ухоженные усы. На нем был европейский костюм из отличного материала и традиционный арабский головной убор.
— Мой хороший друг и наперсник, господин Фарид Зияд. Я решил, что ваш опыт и замечания будут ему весьма интересны.
Пока подавали кофе, хаджи Ибрагим уже вел свои маневры, стремясь понять, зачем здесь этот неожиданный гость. Зияд незаметно уклонился от разговора, отойдя в сторонку. Начищенные до блеска ботинки, что редко можно видеть в этих местах, давали еще одну тоненькую ниточку. Кто бы он ни был, он явно из верхнего эшелона.
Кловис Бакшир закурил первую из множества сигарет, которыми с удовольствием затягивался длинными, задумчивыми затяжками и выдыхал тоненькой струйкой, как бы продолжением самого человека. Пепел он никогда не стряхивал, и тот никогда не падал, а только нарастал все длиннее.
— Разумеется, я сделаю все, что возможно, чтобы ваше пребывание в Наблусе было более комфортным, — сказал мэр.
Хаджи Ибрагим кивнул в знак признательности.
— Я не из тех, кто поведет вас по пустыне вслед за лепешками верблюжьего навоза, — сказал Ибрагим. — Я имею в виду серьезные вещи, и дело не в моем личном состоянии.
— Даже в нашем далеком Наблусе мы наслышаны о замечательной искренности хаджи Ибрагима, — ответил мэр.
— Мне крайне больно за поведение людей. Никогда не думал, что доживу до бесчестья нашей великой традиции гостеприимства.
— Я тоже, — согласился Кловис Бакшир.
— Мы же не иностранцы. И не турки. И не евреи, — многозначительно сказал Ибрагим.
— Вы должны понять, что целая проблема с беженцами обрушилась на нас как буря и едва не потопила нас.
— Беженцами? Что вы имеете в виду: беженцами? — сказал Ибрагим. — Моя деревня меньше чем в двух часах пути отсюда. Я палестинец в своей собственной стране среди моего народа. Я не беженец!
Кловис Бакшир остался профессионально невозмутимым.
— Жертвы войны, — поправил он, — временно перемещенные.
— Я палестинец, и я в Палестине, — возразил Ибрагим.
— Да, да.
