— Да будет известно, что меня выжили из моей деревни, и выжили не выстрелами евреев. Месяцами весь арабский мир говорил нам в один голос: уходите. Другого мнения ни у кого не было.
— А какое могло быть другое мнение, когда это сионистское чудовище росло прямо у нас в животе?
— У нас есть стулья, у нас есть столы, у нас есть кофе, у нас есть мужчины. Мужчины могут приходить и садиться на стулья, пить кофе за столом и обсуждать возможности мира. Я полжизни прожил рядом с еврейским поселком и лишь изредка находил их неразумными. Позвольте мне сказать с моей широко известной искренностью, что евреи никогда не сделали мне и моим людям того, что претерпели они в последние два месяца от рук наших собственных братьев.
— К счастью, ваша деревня не была Дейр-Ясин.
— Да. Я не позволял огульно использовать Табу для того, чтобы втягивать нас в такие репрессалии.
— Может быть, вначале мнение было другое, — сказал Кловис Бакшир. — Голоса умеренности и мира были слишком слабы. Одержимость уничтожить евреев охватила каждый город и деревню арабского мира вплоть до последнего крестьянина. Это было как приливная волна.
Воцарилась такая тишина, что стал явственно слышен издалека шум маленького водопада.
— Мэр Бакшир, самая большая рана в моей жизни — это то, как с нами обошлись. Ни корочки хлеба, ни одеяла, ни стакана воды не предложили нам. И Наблус — не среди самых непорочных в этом.
— Я это знаю и переживаю из-за этого, хаджи Ибрагим. Такое поведение ненормально для нашего народа. Однажды утром мы проснулись и увидели, что все наше население разбегается. И хотя мы здесь на безопасной арабской территории, события нас ужасают. Сначала Каукджи ободрал наши поля. После этого с нами очень жестоко обращаются иракские солдаты. Иракцы питаются и снабжают свою армию большей частью из наших запасов и из наших магазинов без всякой оплаты. «Вы арабские патриоты или нет?» — спрашивают они нас. Наша малочисленная полиция не может справиться с армиями. К тому времени, когда беженцы… перемещенные лица начали просачиваться… хлынули… затопили эту часть Палестины, все были в состоянии паники.
— Я не могу принять эти извинения, — возразил Ибрагим. — Поведение наших войск — позор для арабов. Что до меня, то я четверть века мухтар Табы и за все это время ни разу мы не дали чужаку поворот прочь от наших дверей.
— Но вы никогда не просыпались однажды утром, чтобы обнаружить пятьдесят тысяч человек, ставших лагерем у вас на площади. Просто катастрофа была слишком крупной и произошла слишком быстро.
— Что вы подразумеваете под внезапностью? Мы замышляли эту войну десять лет. Она началась не внезапно. Прошли месяцы после принятия резолюции Объединенных Наций. Месяц за месяцем нам твердили, чтобы мы оставили наши деревни, чтобы дать простор войскам. Те руководители, что настаивали на нашем уходе, должны были нести полную ответственность за то, чтобы нас приняли, накормили и обеспечили кровом. В каждой армии есть свой штаб, чтобы сделать приготовления к войне. Кто сделал приготовления для нас? Ни одного палаточного городка, ни кухни, и даже на дорогах никого, кто указывал бы нам, куда идти.
— Долгосрочное планирование никогда не было одной из наших сильных качеств, — ответил Кловис Бакшир. — И никто не мог подсчитать размер катастрофы. — Кловис Бакшир осторожно положил свою сигарету в пепельницу, как будто она могла укусить его за палец. Он закурил другую. — Это верно. Мы не были готовы.
— Во имя Аллаха, для чего же еще правительство, как не для того, чтобы заботиться о своих собственных людях?
— Хаджи Ибрагим, у нас в Палестине нет арабского правительства. Весь арабский мир — это не союз наций, а собрание племен. Я десять лет мэр Наблуса после того, как моего любимого брата убили бандиты муфтия. Взгляните на это соседство. Красиво, разве нет?
— К чему это вы?
— Это не соседи. Это собрание домов за укрепленными стенами. Мои соседи выбрасывают мусор за стену, а потом приходят ко мне и жалуются, что его не убирают. Они говорят мне: «Кловис Бакшир, почему это администрация не убирает мусор?» Я говорю им, что это стоит денег, и что если они будут платить налоги, то мусор будут убирать. Хаджи Ибрагим, вы собирали налоги в Табе, чтобы замостить улицы, построить школу, больницу или электростанцию? Пытались ли вы когда-нибудь создать комитет, чтобы разработать какой-нибудь проект для Табы? Боюсь, наши люди не умеют быть участниками общины. Для них администрация — это некое таинственное продолжение ислама, нечто такое, что падает с неба. Они хотят, чтобы правители заботились о них, а сами не имеют понятия о том, что получат лишь то правительство, за которое готовы платить.
— Зачем эта лекция, мэр Бакшир?
— Единственно для того, чтобы напомнить вам, что народ Палестины никогда не управлял собой и даже не пытался это делать. Тысячу лет мы соглашались, чтобы решения за нас принимали люди за пределами Палестины. Не было ни малейшей возможности, чтобы какая-нибудь власть в Палестине подготовила нас к войне. Неужели вы думаете, что муфтий дал бы пищу и кров жертвам войны?
