— Его зовут Чарльз Маан. Он был учителем гимназии в Хайфе. Он хорошо известен в комиссии по Рамалле.
— Я о нем слышал, — ответил отец. — В Рамалле сильная группа. Можно ему доверять?
— Да, во всем, кроме одного, — сказал я.
— Так, кроме чего? — спросил он.
— Он христианин, а ты знаешь, как они лгут об Иисусе, будто он их господин и избавитель.
— И это все?
— Да, сэр.
— Ерунда, — сказал отец, удивив меня. — Христиане и мусульмане столетиями жили в Палестине без всяких реальных затруднений. Религиозная борьба здесь — это ливанское безумие. До муфтия мы уживались даже с евреями. — Откровение хаджи Ибрагима смутило меня.
Чарльз Маан тоже находился в лагере Шнеллер, только через несколько улиц от нас.
— Побудь возле его палатки и понаблюдай, но так, чтобы за тобой не следили, — велел отец. — Когда он будет один, подойди к нему осторожненько и представься, заговори или передай записку. Скажи ему, что я бы хотел быстрой мимолетной встречи.
— Где, отец?
Мы оба немного подумали.
— Возле уборной, где мы справляем наши дела, — сказал он.
Я прождал больше двух часов возле палатки Чарльза Маана; к нему без конца приходили и уходили делегаты. Я решил написать записку. Когда был перерыв в очереди посетителей, я быстро вошел и сунул ее ему.
Он был постарше отца, и под глазами у него были мешки от усталости. Он взял записку желтыми от курева пальцами.
Он порвал записку в клочки и утвердительно кивнул. Уборная представляла собой длинный сарай из гофрированной жести поверх канавы, по которой нечистоты стекали в несколько ям. Незадолго до двух мы с отцом с предосторожностями оставили свою палатку. Было совсем темно и тихо, и мы надеялись, что так и будет. Мы дождались в тени, пока не спустилась по тропинке усталая взъерошенная фигура Чарльза Маана в поношенном европейском костюме. Он огляделся и вошел. Ибрагим последовал за ним, а я остался снаружи, чтобы предупредить, если появится кто-нибудь. Он встал над канавой, притворяясь, что мочится.
— Надо встретиться на другой стороне, — сказал отец.
— Согласен, — ответил Чарльз Маан.
— Вы знаете шейха Таджи в Хевронском лагере?
— Да, он заслуживает доверия. Хороший человек.
— Я его тоже приведу, — сказал отец.
— Согласен.
— Как нам связаться? — спросил отец.
— Когда вы с Таджи будете готовы, пошлите вашего сына Ишмаеля в Рамаллу. Я в лагере Бира. Мне удалось там открыть маленькую школу. Он меня запросто найдет.
— Нашу встречу надо тщательно скрыть, — сказал отец.
— У меня есть надежное место в Иерусалиме в Старом Городе. Вы знаете монастырь Сионских Сестер?
— Нет, — ответил отец.
— Войдите в Старый Город через Львиные ворота. Это на Виа Долороса возле арки Экко Хомо между Второй и Третьей остановками. Спросите сестру Марию-Амелию. Она ведет школу и будет знать точное время, когда вас ждать.
— Я не хочу вас обидеть, но ведь она женщина. Можно ли ей вполне доверять?
— Она моя дочь, — сказал Чарльз Маан.
— Кто-то идет, — шепнул я.
Отец быстро привел себя в порядок, пока господин Маан застегивал штаны.
— Через пару недель, — сказал Ибрагим, и мы быстро ушли.
После обеда в последний день съезда состоялся парад председателей различных комиссий, представлявших в римском амфитеатре свои резолюции на одобрение делегатов.
Резолюции скатывались как головы, отрубаемые палачом.
Принято. Что было завоевано кровью, будет кровью возвращено.
Принято. Неверные разлагают исламские ценности и не должны жить в исламских странах.
Принято. Все арабы — одна страна и никогда еще не были так едины.
Принято. Арабы, оставшиеся с сионистами, совершили тяжкий грех. Тем арабам, которые имеют сионистские паспорта, не будет разрешен въезд в арабские страны.
Принято. Арабы, оставшиеся с сионистами, — в глубине души изменники, они не могут воссоединиться или как-либо посетить свои изгнанные семьи.
Так духовенство и комиссии по исламу провели две дюжины резолюций при незначительной, быстро подавленной оппозиции.
К вечеру было принято более сотни резолюций, установивших принцип вечной войны против евреев. Когда с этим было покончено, последние три крупных комиссии довели съезд до его предопределенного крещендо.
Комиссия по беженцам, в которую был назначен и мой отец, предложила пылкий доклад о том, как хорошо идут дела в иорданских лагерях в противоположность лагерям Западного Берега. Цель была в том, чтобы создать иллюзию много лучшей жизни для каждого под иорданским государственным флагом. Но мы с отцом уже знали, что Иордания не предоставила ни работы, ни земли, ни восстановления в правах, ни обещанных возможностей. Единственными процветающими палестинцами были те, кто бросился к иорданцам. В остальном на одном берегу реки царила такая же нужда, как и на другом.
