Хайо улыбнулась:
– Даже то, что тебе не нравится?
– Это в особенности. У меня такое ощущение, что я пережил долгую темную зиму, помимо которой я ничего другого не видел, запертый подо льдом в немоте ради безопасности остального мира, – сказал он. – А теперь все переменилось, теперь я получаю ответы на свои вопросы.
– Ну да… – Хайо положила вторую руку на его кисть, ощутив бугристые шрамы на его коже. – Весной хорошо.
Мансаку передал Хайо законченный рисунок:
– Так выглядит Ямада Ханако, когда приходит в мои сны.
Они решили, что упоминать Полевицу в разговорах лучше по ее земному, менее выразительному имени. Хайо с Мансаку оставили Нацуами в квартире приглядывать за куклами, поскольку он выразил желание посмотреть, когда схватится проклятие, а сами отправились в прачечную самообслуживания на двадцать второй ярус Айрис-Хилла.
Мансаку рассказывал Хайо о проклятии. К ее облегчению, он ничего не чувствовал, когда существовал в виде россыпи пшеничных зерен в сотне змеиных желудков. Мансаку помнил только, что его свалил сон, а уже во сне Полевица к нему и являлась.
Он изобразил богиню карандашом на обороте листовки. Хайо взяла рисунок, внимательно рассмотрела. Хороший портрет.
– Во сне? Ты видел Ямаду во сне еще до того, как она тебя прокляла?
– Да, она показывалась в первую ночь в квартире Дзуна, – ответил он. – А потом все время мелькала на окраинах сновидений, пока ты не повесила амулет приватности.
– И что она там делала?
– Просто наблюдала. На расстоянии. – Что-то острое коснулось кожи Хайо и исчезло – это Мансаку нервно взмахнул косой. Хайо вдруг разозлилась на Полевицу. – Видимо, присматривалась к нам обоим. Подкрадывалась, считай, в неприятно скользкой манере.
Он нарисовал человекообразную фигуру в шляпе итимэгаса. Лицо скрывала черная вуаль, из-под которой светились огромные темные глаза. Одежды покрывал затейливый орнамент, а квадратные поккури-гэта добавляли ей роста в половину сяку.
Звякнула стиральная машинка. Хайо сложила рисунок и пошла выгружать белье.
– Ямада что-то тебе предлагала, пока ты был под проклятием?
– Да, было дело, – тихо ответил Мансаку. Бо́льшую часть беседы заглушало радио, но специфический ритм их старотигрового наречия, не похожего на «стандарт», уже вызвал интерес нескольких посетителей прачечной. – Она сказала, что может держать меня под действием проклятия сколько ей заблагорассудится, потому что есть Веская Причина. Иными словами, либо я ее выслушаю и соглашусь сотрудничать, либо я лежу на месте и пускаю ростки.
– Силой не заставляла?
– Нет. Не хотела показывать себя с плохой стороны.
– Поздновато опомнилась. – Хайо сжала в кулаке мешок с орехами мыльного дерева мукурои; раздался хруст. – Так, и?
– Она хотела знать, для чего именно мы повесили амулет приватности, что мы уже выяснили о проклятии Дзуна и поручил ли нам кто-то отомстить за его смерть. Я ответил: «чтобы крепко спать», «кое-что выяснили» и «нет». Потом она выпытывала про адотворение, про то, как работает поручение, про катасиро, твою печать,
Хайо шлепнула его мокрым носком:
– И ты мне вот так запросто обо всем рассказываешь?
– Да. Никакой печати молчания. Я же сказал, она не хочет с нами враждовать. – Что ж, говорил он ровно то, что предрекала Ямада Ханако и что Хайо хотела услышать. Он поднялся, взял у Хайо белье, чтобы отнести его в сушилку, потянулся к дверце и обернулся к сестре: – Хайо…
– Что?
– Я ответил на ее вопросы, и она предложила разделить нас с Кириюки.
У Хайо сдавило горло.
– Не сомневаюсь. – Она было хотела промолчать, а потом вспомнила о Нацуами, окруженном стеной молчания. – Ямада мне то же самое предлагала.
Мансаку напрягся:
– В обмен на что?
– На помощь, когда та ей потребуется. Например, поговорить с духом Дзуна. Но я не думаю, что она этим ограничится. Наверняка вскоре последует еще одна просьба. Как считаешь?
– Скорее всего, – аккуратно согласился он. – Ей что-то нужно.