– Синдром идола. Более серьезные травмы излечиваются медленнее, – продолжал Кикугава, наслаждаясь удивлением Хайо и Нацуами. – Редкий, но в целом известный феномен среди людей сцены. Принцип такой: пока я обещаю зрителям еще одно шоу, театр служит мне храмом. Сценическое имя Китидзуру Кикугава служит мне именем духовным, а Коусиро Макуни – земным. И поклонники дарят мне мусуи точно так же, как адепты дарят ее своим богам. Я им нужен живым. Таким образом я накопил довольно много мусуи, и пока я выступаю, то меня очень сложно убить, я почти неуязвим. Но стоит мне прекратить, стоит уйти из театра без обещания вернуться – я все потеряю: зрителей, святилище, духовное имя, мусуи. Невезение раздавит меня, и я, вероятно, умру. Мне нельзя отменять финальное представление.
– А что будет после?
– Если выживу, что-нибудь придумаю. Ты говорил про храм, – обратился Коусиро к Нацуами, – но это не вариант. В храме можно укрыться от бога, но не от невезения.
– Его уже пригласили выступить в специальном шоу на Ритуале Великого очищения в следующем месяце, – с некоторой гордостью вмешалась Ритцу.
– Но чтобы дотянуть до него, мне нужно накопить достаточно мусуи, и встреча со зрителями на финальном представлении в Син-Кагурадза – мой последний шанс, – объяснил Коусиро.
– С другой стороны, – тихо перебила Хайо, – если кто-то пожелает лишить тебя неуязвимости синдрома идола, то последнее представление будет идеальной возможностью уничтожить и тебя, и твоих самых преданных поклонников – тех самых, что готовы рисковать своим везением, лишь бы увидеть тебя. Ты об
Ритцу выглядела измотанной. Она явно уже не первый раз слышала подобный спор. Коусиро сжал зубы:
– Я буду выступать, и вы меня не остановите.
– Уверен, у нас получится устроить тебе храмовую защиту, – снова начал Нацуами. – Чтобы и у тебя, и у нас было больше времени…
– Театр Син-Кагурадза не может себе этого позволить. Нам нужно это шоу, – заявил Коусиро звенящим голосом. – И
– Покажи, что осталось от коллекции рефлексографий, – потребовала Хайо, не обращая внимания на позерство и сарказм Коусиро. – Тогда я соображу, чем могу тебе помочь.
Послышалось тихое «пум» – кто-то проверил натяжение мембраны барабана легким шлепком ладони. Актеры возвращались на места.
– Кити-сан? – прошептала Ритцу.
Коусиро выпрямился:
– Останьтесь до конца репетиции, Хайо-сан. Я покажу остатки коллекции. Может, мы и найдем рефлексографию, которая стоила жизни Дзуна – а теперь, вероятно, и моей.
В гримерке у Коусиро было тесно. Она являлась одновременно и офисом, посреди которого стоял заваленный бумагами и газетными вырезками стол, и жилой комнатой с приткнувшимся в уголке сложенным футоном.
Репетиция закончилась рано. На всех сямисэнах порвались струны, музыканты уходили со сцены с порезанными щеками. Коусиро никто не обвинял.
Коусиро извлек из кучи хлама маленькую шкатулку с ящичками:
– У меня были сотни рефлексографий. Я оставил несколько штук. Какова вероятность, что среди них та, из-за которой умер Дзун?
– Ты ведь сжег остальные уже после того, как тебя начали преследовать неудачи? – уточнила Хайо.
Коусиро отрывисто усмехнулся:
– Я думаю, шансы высоки как никогда.
Они были не просто высоки – Хайо была уверена, что снимок здесь. Адотворческая эн указывала на это, затягиваясь петлей, но она промолчала, когда Коусиро открыл шкатулку – изящное изделие из темного лакированного дерева с тонкими золочеными сосновыми веточками по бокам – видимо, подарок от поклонников. Ее исключительная элегантность резко контрастировала с налепленными на потолок неряшливыми талисманами и связками амулетов на стенах.
Сама шкатулка тоже была облеплена талисманами приватности. Коусиро достал стопку стеллароидов и разложил их на столе.
– Дзун обычно снимал для вдохновения – когда писал стихи или либретто, как бы привязываясь к мелким эпизодам из жизни Оногоро. Ты знала, что его камера запечатлевала проклятия? – Хайо кивнула, и Коусиро продолжил: – В общем, снимки с проклятиями он отдавал мне.
– Дзун специально искал про́клятые объекты? – Нацуами взял карточку с изображением радиоприемника, стоящего на стуле у входа в парикмахерскую. На перерыве вокруг него обычно собирались фермеры, выходя из залитых розовым светом оранжерей и снимая очки с зелеными стеклами. Стул окутывал невидимый для них кокон лилово-зеленых волокон проклятия. – Или людей?