Хайо, адотворец полностью

Мансаку схватил свиток и уставился на черные письма с надеждой – такой же слабой и уязвимой, как фитиль его пламени жизни.

Потом свернул свиток и отдал его Хайо:

– Тебе, э-э-э, придется почитать мне вслух. Я не так хорошо, как ты, справляюсь со старинными рукописями. Не затруднит?..

– Я тебе перепишу.

– И ничего не упускай, – твердо попросил Мансаку. – Никакие неприятные моменты. Особенно неприятные моменты. Ужастик я нормально осилю. Я теперь второй член фан-клуба «Человеческий пасьянс».

– Перепишу слово в слово.

Мансаку вздохнул:

– Это весьма внушительная предоплата за проклятие, которое она для меня подготовила.

Хайо высмотрела местечко за шкафом и спрятала свиток. Хотелось бы ей с такой же легкостью засунуть куда-нибудь свою тревогу по поводу того, чем Мансаку заплатит за эту информацию – какое проклятие наложит на него Полевица и для чего.

Она повернулась к брату:

– Лучше расскажи, что там гангстеры говорили про хитоденаши на Оногоро.

– Младшие члены банды делились сплетнями. – Он замолчал, прислушался к шагам Нацуами над головой, потом продолжил: – Предупреждали друг друга, что если вдруг попадут в полицейские застенки или в Онмёрё, то такие мелкие сошки, как они, могут исчезнуть навеки, – как будто бы в шутку, но как будто бы и нет. Вспоминали каких-то людей, которые «переехали в другой район» или «отправились в центр», и с тех пор от них ни слуху ни духу. А знаешь, как они называли этих пропавших? «Удобрения».

У Хайо зашевелились волосы на затылке. Если на Оногоро есть сад хитоденаши, то ему нужны живые человеческие тела, чтобы питаться их страданиями. И эти тела нужно где-то брать.

– Им явно было страшно, Хайо, – продолжил Мансаку. – Насколько вообще может быть страшно в разгар бандитской разборки. Я пытался их расспросить поподробнее, но я всего лишь гость-однодневка. Так что они сразу принялись имитировать бурную деятельность.

– Из полицейских камер пропадают люди? – ошарашенно переспросила Хайо. – И из Онмёрё?

– Ага. Вот тебе пища для размышлений. Не самая вкусная.

Шаги над головой переместились к лестнице. Вернулся Нацуами – с подносом, на котором стояли миски с рисом, маринованными сливами в горячем зеленом чае, сушеной макрелью и остатками обеда.

Он взглянул на Мансаку и Хайо и с легкой ехидцей в голосе отметил:

– Я так понимаю, мой коварный план оставить вас наедине, чтобы не смущать своим присутствием, пока вы тут сговариваетесь, сработал?

– Мы вовсе не сговаривались, просто обсудили кое-что сверхсекретное. – Хайо встала помочь накрыть на стол. – Прости, что тебя пока не привлекаем.

– А я так понимаю, что наш коварный план дать тебе спокойно прокачать твои божественные навыки готовки тоже сработал? – спросил Мансаку.

– Ты мне льстишь. И между прочим, – Нацуами сел за стол, убрал волосы набок, – я не так чтобы спокойно этим занимался. Я все думаю о том, как выгляжу на том стеллароиде Дзуна… и как это отзывалось в тех, кто встречал меня.

Хайо вспомнила цветные нити проклятия, тянувшиеся к прохожим от Нацуами на снимке – крючковатые, когтеобразные, как будто готовые вцепиться в каждого, кто окажется рядом.

– Размышления о том, насколько ты проклят, никак не уменьшат масштабы самого проклятия.

– Вероятно, – с сомнением сказал Нацуами, – но разве тебе не показалось, что мой стеллароид… пугает? Даже ужасает?

– Дзун так не считал. Он же видел снимок и тем не менее все равно хотел с тобой дружить. – Камера Дзуна видела Нацуами красивым, даже вместе с проклятием. – А мои снимки у него получались еще хуже.

– Правда?

Хайо повернула ладони к Нацуами, показывая родовую печать:

– Мое проклятие очень, очень велико, Нацуами.

– Но ты хотя бы знаешь об этом и также знаешь, кто ты. Ты адотворец, и понимание собственного проклятия помогает тебе использовать его для пользы других. А я, – голос Нацуами дрогнул, зазвучал выше, – я лишь бог без духовного имени, чей брат вынужден следить за тем, чтобы я не навредил другим, таким как Дзун. Все, что у меня есть, – абсолютное неведение о себе самом. Было бы лучше, если бы я просто распался и исчез, как любой нормальный бог.

– Не смей так говорить! – Хайо схватила Нацуами за грудки. – Не смей при мне желать себе гибели! Каждое, каждое пламя жизни может согреть кого-то и осветить путь просто потому, что оно еще горит в этом холодном и темном мире! Самим своим существованием! Это пламя жизни бесценно и прекрасно, и я зуб даю, что Дзун и Токифуйю считали освещенный им мир бесценным и прекрасным!

– Хотелось бы верить.

Она хлопнула Нацуами по груди – в то место, где горело пламя жизни, на которое она до сих пор ни разу не взглянула. Мансаку был прав: оно походило на демоническое. И как в случае с демоницей, внутри у Хайо все вопило о том, чтобы она даже не пыталась его рассмотреть.