– Способность различить чужое пламя жизни – это часть бремени адотворцев, – сказала Хайо. Сердце Нацуами ухнуло под ее ладонью. – Она означает, что мы своими глазами видим, как сильно люди страдают от насылаемого нами невезения. Предполагается, что под нашими взглядами людям становится страшно, потому что таким образом они узнают, до какой степени ничтожны их жизни и сколько лет им осталось, и понимают, что именно этими годами они заплатят за наши услуги. – Она снова встряхнула Нацуами, чтобы до него в полной мере дошло сказанное. – Ты ведь уже прожил девять сотен лет, да? Ты прекрасно знаешь, как люди обращаются с тем, что их пугает. Моих прародительниц называли «женщинами беды» и «нечистыми тварями», их изгоняли из селений! Их ненавидели! И легче всего было бы возненавидеть в ответ – тогда мы стали бы именно теми монстрами, которыми нас хотели видеть боги неудачи.
– Но вы ими не стали. – Нацуами распахнул глаза.
Мансаку объедал макрель и пил чай, наблюдая за стычкой, как за увлекательным теннисным матчем.
– Если бы мы поддались, это бы означало, что проклявшие нас боги победили. А мир не знал ни одного адотворца, который умел бы смиряться с проигрышем. Искусство адотворения строилось на посылании богов удачи на хрен, но самые первые из нас твердо решили: пусть наши взгляды заставляют людей ощутить дыхание смертной тени, мы всегда должны помнить, уважать и любить человеческое сияние. – Хайо отпустила Нацуами. – Ты не заслуживаешь гибели. Так что
– Понял. – Нацуами смотрел на Хайо в упор. – Ох, о нет, Хайо, прости меня, пожалуйста, я не думал, что…
Хайо вдруг почувствовала, что по ее подбородку и шее текут слезы.
Она не хотела, чтобы Коусиро давал ей особое поручение. Она хотела защищать его, как просил Дзун. Но адотворческая эн начала разрывать те нити, которые помогли бы ему избежать этой судьбы. Мысль придавила ее сильнее, чем она могла бы ожидать.
– Хайо… – проворчал Мансаку и потянулся через стол, чтобы похлопать сестру по руке. – Нацуами-сан довел тебя до слез? Одно слово – и я буду бить его по смазливому потрепанному личику, пока он тоже не зарыдает. Слеза за слезу. Конечно, не хотелось бы, но как старший братец я обязан.
– Нацуами никого не доводил. Хватит меня смущать.
А сам Нацуами уже открыто ревел в три ручья.
– …А это пламя жизни действительно так прекрасно?
Хайо вытерла глаза. Нацуами прикасался к своей груди в том месте, где его трогала Хайо. Она не знала. Она не могла сказать ему, что по-прежнему боится взглянуть и встретиться с той голодной и страшной сущностью, которая сперва пожрет ее зрение, а потом и ее саму – за то, что осмелилась посмотреть.
Но с уверенностью ответила:
– Да. Совершенно.
Красная веревка затрещала, дергаясь при каждой попытке подтянуть Хайо поближе. Заклубился туман. Облако распадалось на тонкие белые ленты, свивающиеся вокруг веревки, и Хайо кэн за кэном сползала к краю ямы.
«Здесь, – доносилось оттуда с каждым рывком. – Я здесь. Посмотри на меня, я здесь. Бойся меня!»
– Нет, – ответила Хайо. – Я никогда не боялась призраков.
Она привела их с собой на Оногоро. Иногда она видела это в лицах знакомых островитян. Здесь они снова оживали. Она дала им такую возможность, притащив их на себе. Она не изгнала их из своей памяти, где они просили дать им имена.
Со следующим грубым рывком веревки Хайо встала на ноги. Она сгруппировалась и побежала к яме, пока веревка не дернулась снова, чтобы выбить ее из равновесия и свалить в туман.
Перехватив свободную часть веревки, Хайо всем своим весом уперлась в землю и потянула на себя:
– Я буду смотреть на тебя без страха.
Она тащила и тащила, пока из глубин не показалось нечто.