— «Четвертое сентября шестьсот шестьдесят седьмого. Две склянки утренней вахты. Положение по навигационному счислению — четыре градуса двадцать три минуты южной широты, тридцать четыре градуса сорок пять минут восточной долготы. Незнакомый парус к юго-юго-востоку. Выбросил дружественные цвета». — Лимбергер закрыл журнал и поднял голову. — На этом запись заканчивается, — сказал он.
— Был ли незнакомый парус, упомянутый в вашем журнале, каравеллой «Леди Эдвина» и шла ли она под цветами Республики и компании?
— «Да» на оба вопроса.
— Не изложите ли вы события, которые имели место после того, как вы заметили «Леди Эдвину»?
Лимбергер четко изложил, как был захвачен его корабль, а Шредер заставлял его особо подчеркнуть, что сэр Фрэнсис поднял фальшивые флаги, чтобы подойти на близкое расстояние. Когда Лимбергер рассказал о штурме, абордаже и схватке на борту галеона, Шредер спросил, сколько голландских моряков было ранено и убито. Лимбергер уже имел подготовленный заранее список и передал его суду.
— Спасибо, капитан. Можете ли вы теперь рассказать, что произошло с вами, вашей командой и пассажирами после захвата пиратами вашего корабля?
Лимбергер продолжил рассказ: изложил, как они пошли на восток вместе с «Леди Эдвиной», как груз и снаряжение были перенесены с каравеллы на галеон, как «Леди Эдвина» под командованием Шредера была отправлена на мыс Доброй Надежды с требованием выкупа. Далее он рассказал о путешествии на борту захваченного галеона в Слоновью лагуну и как он сам и упомянутые пассажиры находились в плену до их спасения силами экспедиции с мыса, возглавляемой Шредером и лордом Камбром.
Когда Шредер закончил допрос свидетеля, ван де Вельде посмотрел на Хопа:
— У вас есть вопросы, минхеер?
Хоп встал, держа охапку бумаг и отчаянно краснея. Потом нервно, глубоко вздохнул и издал долгий заикающийся звук.
Все в зале с интересом наблюдали за его судорогами, и наконец заговорил ван де Вельде:
— Капитан Лимбергер намерен через две недели отплыть в Голландию. Как вы думаете, Хоп, вы успеете до тех пор задать ваш вопрос?
Хоп покачал головой.
— Вопросов нет, — выговорил он наконец и тяжело опустился на стул.
— Кто ваш следующий свидетель, полковник? — спросил ван де Вельде, как только Лимбергер покинул свидетельское место и вернулся за загородку.
— Мне бы хотелось вызвать супругу губернатора, мадам Катинку ван де Вельде. Если это, конечно, не причинит ей лишних беспокойств.
Мужчины в зале одобрительно загудели, когда Катинка, прошуршав шелками и кружевами, уселась на место свидетеля. Сэр Фрэнсис почувствовал, как Хэл рядом с ним напрягся, но не повернулся, чтобы посмотреть на сына. Лишь незадолго до их пленения, когда Хэл стал надолго пропадать из лагеря и пренебрегать своими обязанностями, он понял, что его сын влюбился в эту златовласую потаскуху. Но вмешиваться было уже слишком поздно, да и в любом случае сэр Фрэнсис прекрасно помнил, что это такое: быть молодым и влюбленным, пусть даже в совершенно недостойную женщину, и понял тщетность попыток предотвратить то, что уже произошло. Он просто ждал подходящего момента, чтобы прервать эту связь, — но тут Шредер и Буззард напали на его лагерь.
Шредер с предельным уважением провел Катинку через ритуал обязательных вопросов об имени и положении, а потом попросил описать их путешествие на борту «Стандвастигхейда» и то, как они были захвачены в плен.
Катинка отвечала нежным, чистым голосом, полным чувств.
Потом Шредер продолжил:
— Прошу, мадам, расскажите нам, как с вами обращались в плену.
Катинка тихо всхлипнула.
— Я так старалась выбросить все это из памяти… Это было слишком ужасно, чтобы думать о таком. Но я никогда не смогу забыть. Со мной обращались как с животным в клетке, ругали и плевали в меня, я сидела взаперти в соломенной хижине…
Даже ван де Вельде изумленно уставился на свидетельницу, но тут же сообразил, что такие показания произведут впечатление в его докладе, отправленном в Амстердам. Прочитав его, отец Катинки и другие члены Совета Семнадцати поневоле одобрят даже самые суровые наказания, возложенные на пленников.
Сэр Фрэнсис ощущал ту бурю эмоций, что бушевала в его сыне, когда тот слушал, как женщина, на которую он возлагал так много надежд, извергает чудовищную ложь. Он чувствовал, как Хэл поникает физически, пока Катинка убивает его веру в нее.
— Держись, мой мальчик, — мягко произнес он уголком рта.
Хэл слегка выпрямился на жесткой скамье.
— Дорогая леди, мы знаем, что вы перенесли тяжкие испытания по вине этих нелюдей… — К этому моменту Шредер уже весь трясся от гнева, слыша о страданиях несчастной.
Катинка кивнула и изящно промокнула глаза кружевным носовым платочком.
— Думаете ли вы, — спросил Шредер, — что к подобным животным следует проявить милосердие? Или на них следует обрушить всю тяжесть и силу закона?
— Милостивый Иисус знает, что я всего лишь женщина, мое сердце полно любви ко всем Божьим творениям… — Голос Катинки жалобно надломился. — Но я знаю, что все в этом собрании согласятся со мной: простое повешение слишком хорошо для таких неописуемых злодеев…
