После вынесенных в рабском трюме «Чайки» лишений все они потеряли телесный жир до последней капли. И теперь были худыми, как гончие псы, и напряженные мышцы и кости отчетливо выпирали под обожженной солнцем кожей.
Хотя солнце все еще светило ярко, с северо-запада уже со свистом налетал зимний ветер, обжигая тела. Мужчины разом налегали на конец толстого каната, и шкивы подъемника пронзительно скрипели под весом огромной желтой каменной глыбы, которую поднимали в специальной веревочной люльке со двора и медленно заводили на верхнюю часть стены.
Накануне строительные леса на южном бастионе обрушились под весом камней, и трое работавших там осужденных сорвались вниз и разбились насмерть. Хьюго Бернард, надсмотрщик, пробормотал, стоя над их искалеченными телами:
— Три птички одним камешком! Того небрежного ублюдка, который убьется следующим, я высеку до смерти!
И он громогласно заржал над собственным юмором висельника.
Дэниел перекинул конец каната через здоровое плечо и держал, пока остальные захватили качавшийся каменный блок и подтянули его на леса. Потом они завели камень на свободное место на верху стены, откуда им выкрикивал указания каменщик-голландец в кожаном фартуке.
Опустив глыбу на место, они выпрямились, тяжело дыша; каждый мускул в их телах дрожал и болел от напряжения, но на отдых времени не было. Снизу, со двора, Хьюго Бернард уже кричал:
— Опускайте люльку! Быстро — или я поднимусь наверх и постараюсь вас убедить!
Он щелкнул себя по ноге кожаной плеткой с завязанными на ней узлами.
Дэниел выглянул за край лесов. Внезапно он напрягся и через плечо посмотрел на Хэла.
— Там Эболи и остальные парни…
Хэл шагнул к нему и посмотрел вниз. Из дверей тюрьмы появилась маленькая процессия. Четверых чернокожих матросов вывели на зимнее солнце. Они снова были скованы между собой легкой цепью.
— Вы только посмотрите на этих везунчиков! — пробормотал Нед Тайлер.
Негров не включили в рабочую команду, они остались в тюрьме, отдыхая; их каждый день кормили лишний раз, чтобы они прибавили в весе, дожидаясь, когда их поведут на аукцион. Этим утром Мансеер приказал всем четверым раздеться донага. Потом доктор Саар, хирург компании, спустился в подземелье и осмотрел их, заглядывая в уши и рты, проверяя состояние здоровья.
Когда хирург ушел, Мансеер приказал им с головы до ног намазаться маслом из глиняного горшка. Теперь их кожа блестела в лучах солнца, как полированный эбонит. И хотя они все еще были худыми и истощенными после трюма «Чайки», масло заставляло их выглядеть отличными образцами рода человеческого.
И вот теперь их выводили через ворота замка на открытый парадный плац, где уже собралась толпа.
Перед самыми воротами Эболи поднял большую круглую голову и посмотрел на стоявшего высоко на лесах Хэла. На мгновение их взгляды встретились. Им не было нужды что-то кричать друг другу, тем более что это вызвало бы гнев надсмотрщиков; Эболи зашагал дальше и более не оглядывался.
Место аукциона было временным сооружением, в других случаях оно устанавливалось для публичных казней. Четверых негров вывели на возвышение, а вслед за ними на платформу поднялся доктор Саар и обратился к толпе.
— Я внимательно осмотрел этих четверых рабов, которые сегодня предлагаются покупателям, — сообщил он и чуть опустил голову, чтобы смотреть поверх своих очков в тонкой оправе. — И могу вас заверить, что они в отличном состоянии. Глаза и зубы у них здоровы, и тела тоже.
Толпа пребывала в праздничном настроении. Зрители зааплодировали в ответ на заявление доктора и сыпали ему вслед веселыми замечаниями, когда он спустился с возвышения и поспешил назад, к воротам замка. Потом вперед вышел Якобс Хоп и вскинул руку, призывая к тишине. Когда он стал читать объявление о продаже, толпа смеялась и передразнивала его каждый раз, когда он запинался.
— По приказу его превосходительства губернатора этой колонии досточтимой Голландской Ост-Индской компании я облечен властью предложить на продажу тому, кто даст высшую цену, четверых чернокожих рабов…
Хоп умолк и почтительно снял шляпу, когда на дороге из резиденции показалась открытая карета губернатора, прокатившая через сады и въехавшая на плац; карету влекла шестерка ухоженных серых лошадок. На кожаных сиденьях бок о бок расположились лорд Камбр и жена губернатора, а напротив них — полковник Шредер.
Толпа расступилась, чтобы пропустить карету к возвышению. Там Фредрикус, желтый кучер, остановил упряжку.
Ни один из пассажиров из кареты не вышел. Катинка элегантно откинулась на спинку сиденья, вертя в руках зонтик и беспечно болтая с двумя мужчинами.
Стоявший на возвышении Хоп ужасно растерялся из-за появления столь необычных зрителей: он краснел, заикался и моргал на солнце, пока наконец Шредер не прикрикнул на него нетерпеливо:
— Да кончай ты с этим! Мы приехали не для того, чтобы смотреть, как ты давишься словами!
Хоп вернул шляпу на голову и поклонился сначала Шредеру, потом Катинке. И повысил голос:
