Зоригто был поражен. Заграничная сигаретка, которую он собирался закурить, выпала из его пальцев на асфальт. Он долго высматривал ее, закатившуюся под скамью, чем удивил Ринчинова. Неужели он засунет в рот грязь? Под скамьей было по-осеннему слякотно. Но Зоригто, найдя сигарету, размял ее пальцами и выбросил в урну. Может, Зоригто стал вражеским шпионом и врет напропалую? Зоригто же, заметив его удивление, спокойно пояснил:
– Так надо, Мух.
– А ты похож на японского шпиона, Зориг.
В другую минуту Зоригто расхохотался бы, но сейчас он еле слышно, словно теряет сознание, ответил:
– Ты подумай, Мух, что ты говоришь. Японские шпионы ходят по Москве в одежде простых и скромных людей. А я вызывающе заметен. У авиаторов такая мода. Тебе известны какие-то обстоятельства ареста наших?
– Немногие. Осенним октябрьским вечером тридцать седьмого года я явился в хозяйство Банзара Дашиева на ночное дежурство. Ко мне в мой закуток в конюшне заглянул дуу Жимбажамса. Мы с ним обошли стойла, он это очень любил. Потом мы с ним долго играли в шахматы. У него, понятное дело, любимая фигура – конь. Он быстро его включает в игру и быстро теряет. И очень огорчается. Я ему показывал, как уберечь коня до самого последнего хода. Жимбажамшиин эжы, Лэбрима, устроилась работать на железную дорогу, была на ночной смене. Дуу решил заночевать у меня. Мы только собрались в домик Дашиева поесть, как вдруг во двор въехали два черных «воронка». Собаки наши, отвязанные на ночь, залаяли и кинулись на приехавших, и те пристрелили собак. Я понял, что дело серьезное, отодвинул доски тайного лаза дуу, который он устроил для своей пионерской игры, и мы оказались в поле. Мы пытались побежать, но ноги были словно налиты свинцом. Ужас охватил нас. Уже после полуночи мы едва добрались до дома на улице Ранжурова, где снимали комнату дуу и его эжы. Мы с ним рухнули на кровать и уснули. Проснулись в полдень, было воскресенье. Жимбажамшиин эжы спросила нас: «Вы что, пьяные?». Когда мы рассказали ей, что случилось, она попросила нас не выходить из дома, переждать. Но у меня в этот день был урок вокала у старого итальянца Ризоччи, и я пошел на урок. Двери квартирки учителя оказались опечатаны. С тяжелым предчувствием я пошел к себе – я жил у тети Вали Чимитовой. И ее не было дома. Печь не топлена, дома все перевернуто. Что-то искали. Я покидал в чемоданчик свои вещи и ушел через калитку в саду. А когда стемнело, навестил хозяйство Банзара Дашиева. Там никого не было, всё вверх дном, и лошади все угнаны.
– Кого же забрали? Баабэ и Дашиева? – прерывающимся голосом спросил Зоригто.
– Я заглядывал в дом, когда еще только пришел на дежурство. Будын эжы и твоя эжы Энхэрэл стряпали пельмени на ужин. А твой дедушка, Дашиев и два переодетых ламы, что скрывались у них, о чем-то разговаривали в другой комнате.
– Может быть, они все живы? Откуда ты взял, что их нет? А как там моя сестра Аяна?
– За месяц до этого арестовали ее мужа Цыпина. Он занимался партийной работой, и Аяна тоже пристрастилась к партийной работе. Она нам шепотом рассказывала, что партийцев арестовывают и пытают, будто бы они враги народа. Мы стали бояться за нее и Цыпина. Когда его брали, Аяна застрелилась. Детей у них не было.
– Это Цыпин назвал имена наших, – мрачнея, предположил Зоригто. – При Ежове людей так избивали, что многие начинали доносить на себя и близких. Они думали, что это может избавить от дальнейших мучений. Откуда ты взял, что наших нет в живых?
– После того, что я увидел в хозяйстве Банзара Дашиева, я бросился к войлочной юрте, где жили твои родичи. Но юрты не оказалось на месте. В месте я не ошибся – луна освещала вытоптанный земляной круг и пустые коновязи. На другой день я стал думать, как бы что-то узнать, и вспомнил о подруге Аяны, тоже партийной работнице. Это была очень смелая девушка. Через некоторое время ей удалось разведать, что убгэн эсэгэ и Банзар Дашиев расстреляны по обвинению в шпионаже в пользу Японии. Сестры Бальжима и Энхэрэл скончались в тюрьме. Антонаш, Номинтуя и Гыма высланы в лагеря без права переписки. А их дети и Буда отправлены на Дальний Восток в детский дом. Подругу Аяны тоже потом арестовали, и о ее участи мне ничего не известно. Мне кажется, что ее сведения верны. Потому что, когда Жимбажамшиин эжы пришла с передачей для своих, ее прогнали. А других родных не прогоняли. У них брали передачи по многу раз.
– Вот так праздничек! Вот так декада! – со злой горечью произнес Зоригто; кому, как не ему, было знать, кто они, японские шпионы, и где они есть. – Но если я жив, не арестован, как и ты, и Жимбажамса, и его эжы, значит, баабэ и все остальные не назвали наших имен. Верь мне, они не были японскими шпионами. Я уверен, что они в диважине, а враги их уже в аду. Давай же радоваться тому, что есть. Пойдем, Мух, напьемся!
– Что ты! – предостерег названого брата Ринчинов. – Мы напьемся, наговорим лишнего, и это будет нашим концом.
– Ты прав, Мух, – вздохнул Зоригто. – У меня такая работа, что я вовсе не пью. Знаешь, как трудно авиаторам держать крыло? Не знаешь…
