– Тебя ждет великий путь, юноша, – сказали они ему, – мы явились перед тобой, чтобы сообщить тебе это.
Ринчинов поклонился им, робея, и застыл, потупив глаза.
– Твой великий путь состоит в том, что ты имеешь непревзойденный талант и голос, однако немногие услышат тебя и поймут это. Те же, кто услышит и поймет, приобретут многое, что отразится в других мирах. Не забывай нас, и все это сбудется.
При этом они, вращая гигантскую, вселенскую дорчже, ваджру, стрелу Индры, пропели:
И удалились за спину Ринчинова. Он долго стоял, не в силах сдвинуться и что-то помыслить, а бледно-лиловый свет луны лился и лился вниз в наступавшую темноту. Этот свет позвал посмотреть вниз.
И сейчас, наблюдая из-за кулис Большого театра сцену Цам в драме «Баир», Ринчинов увидел Белого старца Сагаан Убгэна и затрепетал. Перед ним развернулась сцена шествия масок, которую он видел подростком, когда скакал на коне из Онтохоноя в Верхнеудинск. Зрелище заворожило его сейчас, как тогда. Он тогда замер, не спешившись, и не мог понять, явь перед ним или ему все кажется, и слезы лились из его глаз. Он чувствовал себя покинутым, но не решался поскакать вослед за Гэсэром, посадившим впереди себя Сагаан Убгэна и удалявшимся не спеша. Маски становились все темнее; все белее и все выпуклее светились на них черепа. Ринчинов посмотрел вниз, сошел с коня и потерял сознание. А когда очнулся, то увидел подле себя железистый камешек, оказавшийся теплым и тяжелым. Наверное, слезы нагрели его. Высекли копыта коня Гэсэра? И камешек отлетел сюда, к ногам? Юноша завернул находку в тряпицу из-под соли и положил за пазуху.
Придерживая рукой плотную и тяжелую кулису, Ринчинов словно бредил. Сначала он понял, что увиденное им тогда близ берега Байкала никому и не надо рассказывать, оно свершилось. А потом на него нашло успокоение: то, что он видел сейчас, точно было явью и придало ему сил. На него снизошло неповторимое ощущение устойчивого равновесия. Он отпрянул от кулис и нашел выход со сцены и из Большого театра, не запутавшись в его коридорах и лестницах.
Ганбате удалось провести его за кулисы благодаря тому, что оркестранты и танцовщики были в национальных костюмах. Сжимая в одной руке морин хуур, а в другой смычок, Ринчинов просеменил вместе со всеми, надвинув малгай на самые глаза, словно они, бурят-монголы, были для проверяющего не все на одно лицо.
Теперь, выйдя на улицу, Ринчинов увидел ряд красивых помпезных скамей, опустился на одну из них и стал играть на морин хууре ту мелодию, что звучала в нем, пока он наугад двигался к выходу. Ему даже показалось, что эта мелодия ведет его, чтобы он не заблудился в лабиринтах Большого. И теперь он не мог не отдаться ей, символу и проводнику его освобождения. Над ним сияло праздничное осеннее Небо, Мунхэбаяр посылал звуки своего волшебного инструмента к нему. Он играл так самозабвенно, что собрал вокруг себя целую толпу слушателей. Наряд милиции, пробившийся, чтобы увидеть, что происходит, замер и слушал степную мелодию, как и все. Выступление Ринчинова в национальном костюме перед зданием Большого театра словно было задумано устроителями декады – так всем показалось, и милиционерам в том числе.
Ринчинов поднял глаза наконец, и его прошиб холодный пот. Говорят же старики: не смотрите на людей прямо! Перед ним в толпе стоял Зоригто Эрдэнеев, названый брат, внук купца Чагдара Булатова. Зоригто был модно и приметно, даже несколько вызывающе одет. Он походил на японского империалиста. Серая шляпа с широкой лентой по тулье, приталенный клетчатый пиджак и под ним кремовая рубашка с узкой змейкой галстука, бриджи с гетрами, отполированные чистильщиком черные туфли – все смотрелось изящно и недешево. Они не виделись десять лет, и Мунхэбаяр не знал, как это все понимать. Он перестал играть и многозначительно покосился на толпу. Ему зааплодировали, и он поклонился. Толпа стала расходиться, разошлась, и остался один Зоригто. Он приподнял шляпу и церемонно указал тростью, оказавшейся в его руке, в сторону от шумящего фонтана.
