Зоригто служил в кавалерийском эскадроне, но недолго. По совету своего командира Степана Щедрина он переметнулся в «Бурлёт» и некоторое время летал вторым пилотом почтового. Тут и потерялся его след. Один баабэ Чагдар, дед Зоригто, знал, что внука взяли в военную разведку и готовят к высадке на территории марионеточного государства Маньчжоу-Го. Два года в Москве Зоригто изощрялся в изучении японского языка, кодекса бусидо, манер и привычек самураев и преуспел во всем этом. Кто знал в школе военной разведки, что он и есть знатного рода, пусть бурят-монгольского. Его учителя сочли, что у него большие артистические данные, и полушутя-полусерьезно посоветовали в случае затруднений устраиваться в маньчжурский театр или цирк. Они не догадались, что в школе он играл себя самого. Наконец парень оказался где надо – в Синьцзине, при дворе последнего китайского императора маньчжурской династии Пу И.
По легенде, мать Зоригто была монголка, а отец настоящий самурай, погибший в боях с красными при японской оккупации Дальнего Востока. Мальчику было в то время десять лет, отца он почти не знал, но проникся японским боевым духом по крови. Кавамата, так теперь звали Зоригто, мечтал отомстить РККА за смерть отца и после смерти матери покинул Монголию и оказался в Синьцзине. Его халха-монгольский был небезупречен, отдавал тункинским – хонгодорским диалектом, но разве это удивительно, если с неграмотной матерью они вдоль и поперек скитались по незнакомым степям, не зная, как пробиться к японцам, под чьим протекторатом находилось государство маньчжуров. Японцы заметили его, страдающего и скромного, высматривавшего каждое самурайское придворное па и старательно повторявшего все увиденные телодвижения.
Японцы приглядывались к нему месяц-другой, слишком недолго. Соблазн завербовать недалекого, но способного Кавамату в японскую разведку и внедрить в разведку РККА был слишком велик. К парню приставили учителя хонгодорского диалекта, и за несколько месяцев Кавамата избавился от халха-монголизмов в своем произношении. В один прекрасный день он предстал перед капитаном Татэкавой, который приходился племянником самому генерал-майору Татэкаве, в качестве малограмотного бурят-монгольского табунщика.
Он был внедрен в ту самую забайкальскую кавдивизию, которая вскоре была старательно репрессирована по обвинению в панмонголизме. Чудом Зоригто успел оказаться в кавшколе в Москве. Следующего чуда японцам пришлось ждать недолго, они потирали руки. Еще бы! Бывшего Кавамату, а теперь Зоригто Эрдэнеева заметили, он учит японский язык для заброски его в Японию в качестве разведчика! Одно не нравилось японской стороне: парень вел себя слишком заносчиво, обнаруживая плохо скрываемый самурайский снобизм, за который в Японии ему бы точно пришлось поплатиться как полукровке; одевался он ярко и не по карману. Но это все провоцировала разведшкола, в которой Зоригто теперь учился. Именно такими представляют самураев эти русские пролетарии-самоучки!
Названые братья нашли отдаленную скамью, с которой хорошо просматривалось пространство, и присели. При этом Зоригто проделал несколько странных церемониальных телодвижений, непонятных Мунхэбаяру.
– Ты что, Зориг, тоже артист? – спросил он после некоторого молчания.
– Скорее японский самурай, Мух. – Зоригто церемонно приподнял шляпу.
Ринчинов ничего не понял, но ощутил, как они стали далеки друг от друга. Чувствительный Зоригто это заметил тоже и помолчал, видимо, переключаясь на другую волну.
– Я только что побывал на выставке бурят-монгольского искусства, Мух. Ходил по ней много часов. Даже приобрел бы несколько картин для себя, так мне хотелось заполучить источники нашего духа. Но увы, это не для моей нервной кочевой жизни. Если ты помнишь, я авиатор, сегодня машу крыльями здесь, завтра неведомо где. Кочевники наши мне бы подивились. На выставке я познакомился с художником Романом Мэрдыгеевым. Какой он простой и искренний человек! Я этому позавидовал. Там, где я работаю сейчас, таких не встретишь, увы. Там одни крученые-верченые. Я понял, чего мне так не хватает в работе и в жизни. Я решил научиться художеству и договорился с Романом Сидоровичем, что он даст мне уроки рисования, пока идет декада. Дело в том, что начальство отправило меня в отпуск на время всей декады в качестве поощрения за отличную службу. Я даже не думал, что такое возможно. Командиры сами догадались отпустить меня!
Ринчинов продолжал молчать отстраненно и настороженно, и Зоригто спросил:
– Как же там наши? Я так рад, что ты здесь и расскажешь мне о них. Как мама, дедушка? Сердятся на меня, что не бываю? Я, Мух, человек подневольный. Отпуск получил впервые за десять лет.
– Да так, – односложно ответил Ринчинов. – Их, Зориг, арестовали в тридцать седьмом году, одновременно с Михеем Ербановым. Вот как раз после встречи товарища Сталина с делегацией Бурят-Монголии. Твоей мамы, дедушки и многих-многих нет теперь на этом свете. Они отдыхают в диважине.
