Лавируя между своими, они подошли к Туманову, стоящему рядом с Моисеевым и незнакомцем в мундире кавдивизии, с интересом оглядывающими разноголосое молодежное веселье перед вагонами.
– Иосиф Михайлович! – обратился Гомбожап к руководителю декады. – Тут на перроне я встретил своего давнего товарища Мунхэбаяра Ринчинова, и он просит включить в программу ранее не заявленную песню в своем исполнении…
Ринчинов впервые увидел Туманова вблизи. Высокий лоб и большие карие глаза, крупный нос, яркие губы. Лицо его вообще было крупным и выдавало большую внутреннюю силу мысли. У кавказца Туманова был взгляд орла: он охватывал им большое пространство и в то же время прицельно замечал самое малое. Он пожал руку Ринчинову и взглядом показал на вагон, в котором было пусто.
– Идем, дорогой товарищ, споешь мне, что ты хотел бы исполнить в Большом театре.
В купейном вагоне руководителей декады и в купе Туманова было аскетично, на порядок аскетичнее, чем в вагонах артистов. Скорее даже было беспредметно, пусто. Товарищ Сталин доказал всем, что незаменимых людей нет, что любому руководителю необходимо неукоснительно заботиться о порученном деле и что вытекающий из служебного положения позыв к злоупотреблению должен быть искоренен.
– Иосиф Михайлович, я хочу исполнить со сцены Большого театра русскую народную революционную песню про Стеньку Разина «Из-за острова на стрежень». Я тщательно ее готовил, так что, по-моему, справлюсь.
– Так, – сказал Туманов, принимая, что песня действительно революционная, ведь Стенька выбросил за борт представительницу класса эксплуататоров народа – княжну. – Товарищ, пой!
Наш артист вышел из купе в безлюдный коридор, хоть сколько-нибудь отвечающий широте простора, в котором разворачивается песенная драма, и запел свободно и легко, в мыслях признав в Туманове надежного товарища и друга.
Исполнение интонационно было продумано до мелочей. Во-первых, певца роднило со Стенькой то, что они оба по рождению казаки. Во-вторых, то, что у него тоже свадьба; можно представить, будто на ней веселится и гуляет день за днем весь бурят-монгольский народ-поезд. Дальше, конечно, обнаруживались несоответствия. Жаль было девушку-княжну. Лучше было бы высадить ее на берег, поставить для нее юрту, и пусть бы она ждала рождения казачонка. Мунхэбаяр делал над собой усилие, он ощущал в своих руках гибкое и желанное женское тело и расставался с ним так, что по песне пробегала трагическая чувственная судорога.
– Договорились, товарищ, – сказал Туманов, когда затих последний звук песни. – Это даже неплохо будет – показать москвичам, что в Бурят-Монголии используется русский народный репертуар. Я сейчас внесу тебя в список, а в Москве подойди, пожалуйста, к композитору Маркиану Петровичу Фролову и скажи ему, что я направил. Споешь ему, и пусть именно товарищ Фролов примет окончательное решение. Неудобно отвлекать его сейчас. Он целый год не виделся со своим Свердловском.
Туманов еще раз пожал Ринчинову руку, и, довольные друг другом, они вернулись на залитый осенним солнцем оживленный перрон. Ринчинов ликовал. Взглядом он нашел ожидавшую его Ольгу и увел ее подальше от группы ответственных товарищей. И стиснул ее в объятиях так сильно, что от неловкости между ними не осталось и следа. На всем перроне наступила мгновенная, пусть и непродолжительная, тишина, словно предвещавшая шквал аплодисментов. Ринчинова осенило.
– Нам нужно уединение, не так ли? – спросил он Ольгу и с решимостью казака-разбойника Стеньки пошел к проводнику, очень строгому мордастому блондину в черном железнодорожном мундире, перед которым робел весь вверенный ему вагон.
– Товарищ проводник, прошу предоставить нам с женой ваше купе на десять минут.
– Пожалуйста, товарищ артист!
Согласие проводника прошло мимо внимания Ринчинова. Он быстро взял Ольгу за руку и повлек ее в затрепетавшем на легком осеннем ветру красном тэрлиге вверх по металлическим ступенькам вагона.
Когда паровоз дал третий свисток и состав тронулся, обвеваемый черным дымом из паровозной трубы, проводник робко постучал в дверь своего купе. Однако же дверь не открылась. Он смог войти к себе в том самом месте, где по Уральским горам на границе Азии и Европы с соответствующей надписью торчал свежеокрашенный знак.
По воде расходились концентрические круги. Расходились, все ускоряя вращение, – так в них очищалась сансара.
Вращение кругов еще более ускорилось, словно это крутились лопасти винтов. Спустя какие-то секунды оказалось, что оно сформировало луну, и от нее вниз заструились нити воды. Они создали непрерывное движение вверх-вниз. И вскоре из образовавшейся чащи нитей и прежде того образовавшейся суши появился белый старец Сагаан Убгэн. За ним двигалось полчище разноцветных докшитов, танцующих под музыку невидимых хууров и лимб.
Звучание морин хуура вдруг стало серебристым конем; Ринчинов пригляделся к нему, и увидел всадника, и понял, что всадник этот – Гэсэр. Тот был одет в простые одежды, излучал доброту и силу. Вдвоем с Сагаан Убгэном они предстали перед Ринчиновым.
