В Темлюе в одна тысяча семьсот двадцать третьем году было уже двадцать дворов, в которых едоков было немерено. Двадцать дворов тогда – это богатырская народная сила. Темлюйские земледельцы стали брать в жены улусных басаган, а иногда и буряты из числа небогатых, не имея средств уплатить калым по своему обычаю, крестились и женились на русских девушках, получая в семьи еще и приданое. Подобное родство приветствовалось, поскольку укрепляло близость пришлых к новообретенным землям. И так стала укореняться здесь новая людская порода.
Веревки и вожжи, которыми во время наводнения мужики удерживали избы на месте под напором бушевавшей воды Темлюя, были конопляными. Конопля здесь вырастала в рост человека. Темлюйцы возделывали ее, вязали в снопы, обмолачивали семя на масло, вымачивали стебли в запруде на реке. В банях стебли парили, а потом мяли на мялках, отбивали, щетками начесывали кудель. Производство было трудным, а люди здоровыми и сильными. В Темлюе издавна сеяли рожь, пшеницу, овес, ярицу, гречиху, горох, коноплю. В свой сезон ловили омуля, охотились, выжигали известь из близлежащего месторождения известняка, заготавливали смолу, гнали деготь, обжигали глиняную посуду. Принимали беглых каторжан-варнаков, переселенцев.
На горе Темлюй с двенадцатого века покоилась благородная Темулун, а с семнадцатого века близ Покровской и Введенской церквей стали расти кладбища смиренных православных христиан, которых привозили в ней отпевать, – самих темлюйцев и из окрестных деревень.
В колхозное время Темлюй стал Тимлюем, грозная богатырь-река стала девкой-речкой, Тимлюйкой. Из достопамятного этого места отправились мужики, а в их числе двадцатидевятилетний Павел Камарин, сражаться под Москвой против немецких фашистов.
Дома он, как и другие воины, оставлял не силу, а жену. Валентина была беременна на половине срока вторым сыном. Таким, как она, и предстояло тянуть на своих плечах тыл. А позади были годы нелегкие. Годы из числа тех, что семи потов стоили.
Ульяне Степановне о рождении первенца Вити Валя рассказывала так:
– В тридцать девятом году работала я в колхозе. Мы, женщины, на поле пололи хлеба от колючей осоти. Это очень злостное растение, в сухой день выдернуть его почти невозможно, и всегда часть корня остается в земле, прорастая снова. Осоть всегда ранит руки.
На этом месте шитница Ульяна Степановна вздохнула, так как ей при ручном шитье нет-нет да и приходилось уколоть пальцы иголкой:
– Ой, дева, какие, наверное, злые иглы у осоти!
Валя продолжила:
– На поле мы приезжали на коне, запряженном в ходок. Обедать ездили домой. Наша колхозная бригада номер четыре работала совсем рядом с моим домом, я с грустью смотрела на него и всегда думала, что домашняя работа из-за колхозной стоит. Я вся была в мыслях о доме. Мне до него пять шагов, но раз у нас бригада, мы и были неразлучны. На обед ехать – женщины садятся на телегу и едут сначала полевой дорогой, потом улицей села. Женщины приедут, пообедают и отдохнут. У меня же не было времени отдыхать, иногда даже и обедать не было времени. Раз я приехала на обед и не поела, а стала белить и мыть баню. Уже заканчивала работу, а тут женщины подъехали к моим воротам и кричат: «Валя, вылезай, поехали на поле». Я выскочила из бани, зашла в дом, взяла кусок хлеба и бегом за ограду. И прыгнула на ходок. А была на восьмом месяце беременная. О ходок я больно ударилась и стряхнула ребенка с места.
Тут Ульяна Степановна охнула и сердито посмотрела на Валю. Первого ребенка она угробила, а тут, оказывается, и со вторым не все ладно было. Впрочем, Ульяна Степановна смолчала. Обидится Валя, замкнется в себе.
– День я доработала, боли были терпимые. Полола, пальцы все исколола и думала: «Рожу мальчика и назову его Витей». В кустах птички разные пели, а одна всех звонче и веселей пела так: «Витю-видел-Витю-видел». И вот на второй день я совсем заболела и не поехала полоть хлеб, а пошла к бабке, которая ходила по домам и принимала роды. Очень хорошая, опытная бабка она была. Она мне: «Ну, ложись на кровать, буду я смотреть тебя». Вымыла руки и приложила, и говорит: «Ах ты, злодейка! Что ты наделала! У ребенка ручка уже на проходе». Поправила она ручку, встряхнула меня и сказала: «Еще приходи». Живот мой подвязала старым шерстяным платком, чтобы ребенок больше не скатывался вниз. Я к ней еще ходила, когда чувствовала боли. Потом пошла в амбулаторию к фельдшеру, и он дал мне на месяц декретный отпуск. А дома у меня работы – уйма.
Ульяна Степановна грозно подалась вперед, услышав о работе. Она бы колотушек Вале надавала. Да ладно, ребенок – вон он, лепечет и ходит. Валя перехватила ее взгляд на ребенка и счастливо улыбнулась.
