– Огород картошкой засажен восемьдесят соток, и ее всю надо огрести. Поогребаю, протрясусь, и опять боли и схватки. И я опять к бабке. Потом не стала беспокоить бабку, а сама стала поднимать ребенка вверх и подвязывать живот платком. Иду в амбар, ложусь на пол, ноги на стену. И таким образом я поднимала и подвязывала ребенка. И опять шла огребать картошку. Так я мучилась полтора месяца. Павел был взят на военную подготовку. Брат его Василий с женой Лушей и детьми жили у Лушиного отца, не в нашем селе. Я взяла на квартиру двоюродного брата Павла – Афанасия Михайловича с женой и дочкой, восьмимесячной Милкой. И вот однажды ночью у меня начались родовые схватки.
Никогда не рожавшая Ульяна Степановна испытала ужас при этих словах: «Ох, сколько людям приходится терпеть всяких мучений и казней, одна я, несчастная, прожила, как голубушка, без казней и болезней!» Почему же приложила к себе слово «несчастная», если прожила без болезней и казней? Так ведь она была сочувственно переполнена несчастиями близких.
– Я не смела будить квартирантов, – продолжила после паузы Валя, – а бегала всю ночь по ограде с песиком Дозоркой, а он решил, что я с ним играю, норовил ухватить меня зубами за подол платья. А под утро я зашла тихонечко в дом. Афоня пробудился и спросил меня: «Ты чего ходишь?» – «Ой, – говорю, – Афоня, вези меня в Кабанску больницу, мне время рожать». Пошел Афоня за конем. А в бригаде коня дали только до станции Тимлюй, потому что был объявлен карантин по сибирской язве. Дальше станции ехать было запрещено. Довез меня Афоня до станции. Сошла я с ходка и не знаю, где мне с моим животом и схватками скрыться от народа. Афоня отправился искать другого коня, до Кабанско. Нашел старого деда кабанского со внуком лет десяти. Дед согласился меня везти. А конь его был запряжен в дрожки. И вот села я на голые дрожки, а тут схватки. «Ой, постой, дедушка!» А еще я внука стеснялась. Дед говорит: «Что же ты, голубушка, терпела до такой поры?» Я отвечаю: «Дед, у меня муж на военных сборах, а квартирантов я не смела будить». Заехали мы в Кабанско на улицу Ленина. «Дед, спасибо, я теперь уйду в больницу по огородам». Побрела я прямо по картошкам, по огородам, а роса была мохнатая, и я пришла в больницу вся мокрая. Там спросили меня: «Что, околоплодные воды уже отошли?» Я: «Нет, это я шла по огородам и от утренней росы вся вымокла». Приняли меня. И вот я мучаюсь день, два, три, и на четвертый только родила. Головка ребенка шла вместе с ручкой и локоток ее задерживал ход. Акушерка говорит: «Парень родился у тебя будь готов». Это было на Преображенье, девятнадцатого августа. На седьмой день нас выписали из больницы, а как ехать домой? Двоюродная сестра моего мужа Павла Татьяна Филипповна жила в Кабанско на улице Ленина. Я к ней со своим сверточком и с просьбой: «Пожалуйста, отправь нас с кем-нибудь на станцию, там нас встретят». Она встала посреди улицы и спрашивала проезжих, не на станцию ли они едут.
Ульяна Степановна вытерла кончиком платка выкатившуюся из глаз слезу. Бабы всегда носили платки с длинными концами, и вот, оказывается, зачем – чтобы вытирать каждодневно проливаемые слезы. Повод-то был какой! Трогательная картинка: Валя с новорожденным сыном Витей не знает, как добраться до дома.
– И опять попался нам тот же дед со внуком и увез нас на станцию. А там нас по телефонному звонку Татьяны Филипповны в сельсовет уже ждал Афоня с конем. Привез он нас с Витей домой. Слава богу! Груша, жена Афони, нас радостно встретила, и прожили мы весело и хорошо неделю. Если я шла в колхозну кладовую рыбу получить за трудодни, то Афоня вытаскивал свою дочь Милку из зыбки, садил ее на пол, а Витю в зыбку клал, качал его и пел ему военны песни. И вот мои квартиранты уезжают навсегда во Владивосток жить и работать. Груша назвалась Витиной крестною и подарила ему зыбку и всю Милкину постельку. Мы остаемся одни с Витей. Но тут приезжает из Улан-Удэ из заразной больницы мой отец Петр Семенович. Выписали его по выздоровлению. Он в Творогове заразился сибиркой, и его увезли в город. Там он месяц сидел одинешенек в одиночке, еду ему подавали через окошечко. Пришел он ко мне пешком со станции худой и бледный. А до того я и не знала, что он болел. Я отцу говорю: «Павла нет дома, он на военке. А у меня родился парнишка, и я назвала его Витей». Отец сказал: «Ну и слава богу! Все в добром здравии». Отец прожил три дня и ушел пешком в Творогово. И мы с Витей опять остались одни. Электричества тогда не было, жгли керосиновые лампы. И я при свете керосинки что-нибудь шила детское из давнишних обрезков.
Валя принесла мешочек, в котором она хранила обрезки и лоскутки. Вот от серой сатиновой рубахи, что она шила Павлу, берегшему гимнастерку для парадного случая, вот от нижней ситцевой пестрой рубахи. Лоскутков было мало, колхозники нищенствовали. Ульяна Степановна посмотрела на лоскутки, повздыхала молча и загадала себе привезти Вале лоскутков из Улан-Удэ, от своего шитья на людей.
