– На поле? Дык вы не поняли. Можа, травку щипать на поле? А если энтой бядина арчковичи не енерала носили царскава, а комдива краснава? И он приедет ее проведати? Про вещаво Олега слыхали скаску Пушкина? Он с любимым арчком расстался по наговору шамана, а потом явил посмотреть, как за яво любимцам мужики присматривають.
– Ты чо, Ляксандра, – заспорили мужики, – однако у Пушкина в скаске иначе сказяваяцца. Бяда бы с энтой арчковной не вышла! Ну ее запрягать. Выпустим в загон, и пусть пасецца.
Так Сагаалшан была пока выручена из рабского труда. Александр Камарин на этом не успокоился. Он взял бригадирского, то есть брата Павла, находившегося на военных сборах, коня и поскакал в деревню Исток, сперев у жены Настасьи каравай еще не остывшего подового хлеба. Такого за ним никогда раньше не водилось. Александр, как вы представляете его норов, все нес исключительно в дом. В Истоке жил старый-престарый харанут Шоно-волк. В старые времена Шоно шаманил, но это было в совсем детские года Александра, а потом Шоно вдруг потерял свой дар, когда прямо в него во время грозы попала молния. Он тихонько доживал свой век, оберегаемый родичами, в избенке на самой окраине деревни, у шумливого соснового бора.
– Дедушко Пшоно! – громко прокричал Александр, а голосок у него был тонкий, интеллигентский, не для крика, и придержал резвого коня у избенки. – Дедушко Пшоно? Живой? А?
Дедушка Шоно выбрался наружу, с трудом открыв нетяжелую дверь, из чего всадник решил, что тот совсем ослаб. Только бы не ослеп.
– Дедко! Я Ляксандра сын Калиновский из Тямлюя. Помнишь такого?
Шоно всмотрелся в лицо всадника, а тот спешился, поняв, что старик видит и, значит, может ответить на его вопрос.
– Хлеба я тебе привез, дедко! Смотри, кака брава хлебина! Моя Настасся утром испекла. Держи.
Александр передал старику каравай. Старик ничего не знал о выдающейся скупости гостя, не удивился и поблагодарил едва слышно:
– Хайндаа.
– Дедушко, будь добр, скажи мне, что сие тавро означает?
Александр вытащил из кармана сложенный листок с рисунком химическим карандашом, который слюнявят, прежде чем писать, и получается, словно написано чернилами. Старик взял листок дрожащими руками, прежде бережно унеся хлеб в избушку, так что было непонятно, выйдет ли он из нее снова, но он вышел.
– Дорчже, – сказал и посмотрел на Александра вопросительно, – дорчже.
– Это называцця дорчже?
– Дорчже, дорчже, – закивал старик. – Важно-важно дорчже. Большие люди дорчже.
Он схватился руками за голову, вдруг вспомнив что-то.
– Молния, царь-молния – дорчже. Великий хан – дорчже. Абай Гэсэр дорчже!
– Твой сын знает, что это – дорчже? Где твой сын?
– Сын? – Старик снова схватился за голову. – Нет сын. Взял сын великий хан Сталин.
– Где ты видал дорчже?
Мысль мелькнула в глазах старика, но он затряс головой.
– Моя не знай. Моя сто лет.
Старик засеменил в избушку, со стоном вдыхая еле доносимый из незакрытых ее дверей аромат свежеиспеченного хлеба. Александр же понял, что не зря его одолело беспокойство. Тавро на крупе означало что-то важное и было знаком важного лица. Александр умел написать по-старославянски, а теперь и по-новосоветски, но никогда его интересы не выходили за очерченный круг тимлюйской общности. Дорчже – это ваджра у тибетцев, но Александру это совсем не было известно, хотя о Тибете он слыхал.
Тавро присутствовало в следственных делах Чагдара Булатова как найденное в его носильных вещах и свидетельство того, что он не за того себя выдает, кем назвался. А есть он японский шпион. Чагдар горестно слушал тогда про свое японское шпионство и думал только о том, что ему не хочется умереть под именем Балты Балтикова, отдающим революцией на далекой и чужой Балтике. Очень не хотелось, но он так и не назвал своего настоящего честного купеческого имени. Он не понимал логики следователей. Ее не было. И назовись он как есть, держащим ваджру в руке Булатом, что бы из этого ни последовало, – в любом случае смерть.
Обратно Александр Камарин скакал медленно. Сам уже далеко не юн, за пятьдесят годков ему перевалило. День был золотой. Поля парили, свежие ростки озимых были трогательно веселы. Силы вливались в грудь при виде необозримых далей. Да… надо бы забить кобылу, и дело с концом. А вдруг спросится? Пусть уж она бродит по загону. Сбрую-де не смогли подобрать для этакой слонихи. Пусть бродит по загону у брата Павла. Александр хмыкнул. Недойная Чернуха и нежеребая Белуха – вот хорошая парочка – козел да ярочка, чтобы над Пахой язвить и смеяться.
Виктору Павловичу Камарину был год и десять месяцев, когда война подошла.
