Война застала его отца на переподготовке в забайкальском Хараноре. Родные ждали Павла Камарина домой к двадцать второму июня, воскресенью, но еще до этой даты период переподготовки увеличили. Уж очень напряженная складывалась обстановка на западных рубежах. Простой народ, опираясь на интуицию и логику, ждал скорой войны. Интуиция бывает плохой у пресыщенных и обеспеченных людей. Народ давно, а может быть, всегда ходил по грани между жизнью и смертью и привык остро чувствовать надвигающуюся опасность.
Павел Камарин написал домой, что вернется позже. Писать письма он не любил, но ему приказал написать ротный командир. Он предположил, что рядовые, у которых неисполненные летние полевые работы вызывают немалое беспокойство, захотят сообщить домой о задержке, и провел беседу.
С начала тридцать девятого года по двадцать второе июня текущего Красная армия получила на вооружение свыше семи тысяч танков. Тогда с восторгом говорили и слушали о новых достижениях советских людей. Очень хотелось верить, что управлять страной можно без класса эксплуататоров, что любой может многое и каждый головой отвечает за подъем строительства. Командир объявил, что их задерживают в связи с предстоящим получением новой техники. Он так живо и с такими подробностями рассказал о достижениях советского танкостроения, что это не могло не вызвать ответного желания осваивать новые машины. Но Павел Камарин любил коней и родной Тимлюй, и тон командира показался ему неискренним. Он стал писать письмо, вместо «отсрочка» написал «отстрочка», заметил ошибку, стал думать, исправлять ее или нет, решил исправить, потому что жена Валя очень грамотная и заметит. Это слово связалось у него с тем, что бойцы строчат из пулемета. Он стал думать о том, что простым пулеметчикам лучше, чем танковым. Очень уж тесно в танке. Письмо вышло коротким, сухим, дома его не получили. Вечером двадцать второго июня мешок с полевыми солдатскими письмами был задержан на станции Харанор и сожжен в печке. А где-то уже шли бои, и в крепости Брест неотправленные солдатские письма сгорели вместе со зданием почтового отделения, в которое попал фашистский снаряд.
Служившие вместе с Павлом танкисты тут же возненавидели немцев и Гитлера, разрушивших мирную жизнь СССР. Они изводили себя и друг друга горячечным стремлением попасть на войну и отомстить врагу. В танкистах проснулся боевой дух русских предков, и они рвались защитить те наследные земли, которых никогда не видели. Для крестьянина нет чужой земли – что в Белоруссии, что под Москвой она своя, родная, везде принимает брошенное в нее зерно и взращивает урожай, и по лугам ее щиплют траву и ждут всадников стреноженные кони.
На доформировании соединений Павел Камарин был зачислен пулеметчиком в сто двадцать девятый стрелковый полк. Командиры увидели своими глазами, что в танке ему стало тесно, за десять лет из робкого сельского юноши Павел превратился в богатыря.
Стоял сентябрь, когда полк двинули под Москву. В Забайкалье его держали, как и многие другие части и виды войск, против возможной японской агрессии. Только вот японцы ждали, когда немцы возьмут Москву. И забайкальские войсковые соединения устремились к столице, чтобы этого никогда не было.
В вагон заходили по одному, Павел Камарин поднялся четвертым. Он уже знал: они займут высотку, и он поведет шквальный огонь по врагу, пока стрелки будут медлить, перезаряжая винтовки. Павлу все старались услужить, понимая его значимость в бою, стремились подружиться с ним, одарить присланной из дома махоркой, ему накладывали еды побольше. А он не курил, потому что нервы его были спокойны, и ел, как все, привыкший к норме.
В вагоне он снял длиннополую шинель и занял место на нижних нарах, застеленных свежей соломой. Шинели им всем выдали новые, чтобы хватило до Берлина и чтобы в Берлин войти в новых шинелях. Следом за Павлом поднялся белобрысый розовощекий юнец – его звали Тарас Повалий, его придали роте только что. Командир объяснил, что Тарас будет посыльным, он спортсмен и бегун на дальние дистанции, прошел курс ориентирования на местности. Грудь его украшал значок «Ворошиловский стрелок». Первая мысль товарищей была подразнить парня: «Тарас – матрас». Она возникла и угасла: парень, как и все, шел на смерть, его надо было уважать. К тому же посмеяться над ворошиловским стрелком – все равно что над товарищем маршалом Ворошиловым посмеяться. Это недопустимо.
