Привели. Поставили посередине. Мужик как мужик. Рыжий. Одно поразило: рукава у гимнастерки по локоть засучены, будто работал. Рогов никаких нет. Солдаты смотрят на него, курят, а он нюхает табачный дым и извивается. И носом крутит, и губы вытягивает. Догадались солдаты: курить ему тоже охота. Самокрутку немцу сделали, сунули ему в рот, спичку поднесли. Курит немец, глаза закатывает. Не успели накуриться – прибегают два солдата-особиста. Хватают немца и в блиндаж на допрос. Что дальше будет? Много времени не прошло, выводят те же особисты немца из блиндажа, ставят к березе – и хлоп! Расстреляли. Бойцы и моргнуть не успели. И до того этого немца им жалко стало! То ли потому, что покурили вместе, то ли признали в нем такого же мужика-бедолагу, пригнанного убивать, как и они. Старинное поучение все знали: будешь желать другому смерти – сам умрешь. Смерти врагу желал каждый боец.
«Конечно, пока он до Москвы дошел, – размышлял про себя Павел, – немало натворил и убил нашего брата, наверное, не одного, раз в бой, как на работу, с засученными рукавами шел. И в тылу нашем, возможно, немало худого наделал. Знали, что враг он был, только что ведь в бою в нас стрелял. А вот жалко стало. Будто по своему сердце болит».
В тот же день Павел был тяжело ранен. Сначала он получил «сквозное пулевое ранение левого коленного сустава с повреждением кости», как будет потом написано в госпитальной справке. Второй номер пулеметного расчета перевязал его, запачкав руки кровью из раны. Стал отирать руки землей и сухой травой и упал, убитый в голову. Павел продолжал стрелять, в пылу горечи за гибнущих товарищей и в азарте мщения не чувствуя боли. Тут за его спиной ухнул артиллеристский снаряд, в воздух взметнулся столб выбитой земли. Осколок снаряда прошил правое плечо бойца, выскочив ниже лопатки. Пулемет смолк.
Бой шел на невысоком холме, по пояс поросшем молодыми березками, восточнее Волоколамска, откуда до Москвы уже было рукой подать. Вдалеке виднелся древний Иосифо-Волоцкий Успенский монастырь, напоминающий о святости Русской земли. Солдаты украдкой молились на него, и Павел тоже вспомнил выученные в детстве и в церковно-приходской школе богородичные молитвы. За минувшие несколько дней холмы не раз переходили из рук в руки. Когда пулеметчика ранили, его товарищи буквально озверели. Командир прокричал: «Отомстим за Пашу!» И все, кто еще был в строю, поднялись и пошли в атаку. Бойцы ворвались в немецкие окопы и погнались за отступившим врагом.
В густых сумерках позднего октября несколько оставшихся в живых однополчан Павла вернулись на прежние позиции. А он лежал, истекая кровью, и ждал, когда появятся немцы и добьют его. Бойцы перетащили его в воронку от того самого снаряда, что тяжело ранил его. Снаряд разорвался неподалеку от старой высокой березы, и вся желтая листва ее выстлала образовавшееся ложе. На него положили шинель убитого второго номера, а на шинель – Павла. Ефим Кузнецов, земляк из прибайкальского села Оймур, прощаясь, сказал: «Потерпи, брат Паша, санитарам скажем, тебя подберут». Санитары почему-то не пришли.
День был мрачный, облачный, а к ночи прояснилось, вызвездило, похолодало, боль притупилась, и Павел, прикрытый шинелью еще одного убитого бойца, уснул. Проснулся, или очнулся, когда уже поднялось солнце. Захотел есть, но еды рядом не оказалось. Решил поискать ее у убитых. Превозмогая боль, опасаясь разбередить раны до нового кровотечения, пополз к высоте. На вершине холма увидел лежавших голова к голове белокурых молодых офицеров – немецкого и нашего, только что представленного к первому офицерскому званию Тараса Повалия. С нашего снял фляжку с водой, а у немца нашел в полевой сумке галеты. Поел, уселся поудобней неподалеку от накормивших его мертвых и впал в забытье. Очнулся ночью от немалого холода. Вдалеке посверкивали взрывы и неяркими звездами горели костры, и он стал мечтать о тепле и костре, но не нашел спичек и сполз на свое ложе.
Сколько дней пролежал Павел на том холме под Волоколамском, он не помнил, но был еще в сознании, когда наконец-то пришли солдаты-старички из похоронной команды. Обнаружив единственного живого среди убитых, они вытащили его на шинели, уже совершенно ослабшего, из согретой телом воронки, примотали веревкой правую руку к туловищу, связали под углом перебитую ногу, напоили остывшим чаем, покормили хлебом с салом и отнесли к большой дороге.
– Не обижайся, браток, – сказали. – Подберет кто-нибудь. Тут машины часто ходят. А наше дело другое – убиенных закапывать.
