Павел стал выполнять упражнения и начал ходить. Выписывали его через полгода с небольшим после ранения. Старый хирург сказал: «Еще через полгода снова в строю будете. Только дома не лежите». Павел был рад и не рад. На поле боя он потерял столько крови, такое испытал отчаяние, лежа в одиночестве, брошенный у дороги, что сил воевать не было. Он понимал, что через полгода окрепнет, но не находил моральных сил. Он стал каким-то другим, и сражаться ему не хотелось. Десяток лет он служил и проходил переподготовку – и все ради одного дня боев! Эта мысль была попутной, не главной. Он ощущал, что его пребывание на тончайшей грани между жизнью и смертью, и довольно длительное, сделало его, и без того миролюбивого, чувствительней и тоньше, созерцательней. В госпитале была еще какая пединститутская библиотека, и Павел пристрастился читать стихи, а из них ему всех больше понравилась поэма Николая Некрасова «Крестьянка»:
Пришел Павел домой – Байкал от льда освобождался и звенели над полями жаворонки. Для фронта односельчане выращивали коней-тяжеловозов, возить тяжелые орудия. А на колхозном поле трудились несколько одров и белая кобыла Неженка, за заслуги переименованная в Савельевну, а потом еще и в Трактор. Более молодые лошади не выдержали надрывного труда и пали. С трудом ступавшего по земле Павла сразу бригадиром в рыболовецкую бригаду назначили, и закачался он на байкальских волнах, удивляясь премирному миру после дней войны. И он вскоре понял мудрость старичка-хирурга, не отдавшего его под ампутацию руки и ноги. К строевой Павел был больше не годен, а скажи об этом старик коллегам сразу, вдруг да и попал бы солдат под мясницкий нож. В госпитале его лечили со всем тщанием для новых боев, но спасли для родной Бурят-Монголии и мирной жизни.
На поле боя Павел Камарин выжил, думая, что нужно это ради того, чтобы сына Витю вырастить. Приехал домой – а у него два сына! Впрочем, о том, что у него родился Юрий Павлович, он узнал из письма жены в госпитале. Тогда он только очнулся после операции и съел обед. Ему принесли перо, чернила, бумагу: пиши домой жене, что живой и где находишься. Пока немногословное письмо Павла шло из Тюмени, Юрочка и родился.
Вернувшись с войны домой, Павел заметил, с какой любовью Валя ухаживает за полугодовалым малышом, сообщив это чувство и старшему Вите, которому близилось три года. И думал, что Валя, наверное, по сорок первому году тревожилась, как бы ребенок, еще не родившись, не стал сиротой. Валя рассказала Павлу, как в октябре сорок первого пастухи передали ей патрон с вложенной в него запиской. Павел не решился тогда обратиться со словами прощания к своим, опасался особистов и разглашения секретности переброски соединения. Он написал тогда: «Прощайте, мои дорогие поля, леса и горы. Павел Камарин». Из записки Камарины поняли, что их Павла увезли на войну.
Но дело было не в том, что Павел был на войне, когда Валя ждала Юру. Как вы помните, она боялась, что Витя может не жив родиться, как первая ее несчастная девочка, и ей приснилась покойная мать Анна Артемьевна. Мать сказала во сне про Витю: «Жи-и-ть будет», – и ушла. А про Юрочку Валя снов не видела. Только когда мыла его в бане в первый раз знахарка бабушка Авдотья Савватеевна, то зачерпнула горсть воды из тазика, полила ему на спинку и сказала Вале: «Этот парень тебя обманет». То есть умрет, не жилец.
Под впечатлением слов Савватеевны и стала растить мать второго сына. А он оказался очень умненьким. В год уже вовсю говорил и вскоре стал повторять много всяких присказушек, напевал песни, видно, чтобы оставить о себе память на всю материну, отцову и братову жизнь. По утрам велел матери себя одевать и говорил: «Мама, я в лес уука». Валя ему: «Нельзя в лес ходить, заблудишься». А он: «Нет, мама, я все равно в лес уука». Юрочка говорил Вале: «Мама, возьми меня на ручки, я хоть на папу похожу, а сын все равно твой». Когда сосал грудь, сидя у Вали на коленях, то пальцами касался глаз и бровей и говорил: «Ты, мама, у нас ля-ва». Что значит – красивая, по-тимлюйски бравая, брава. И качал потом головой и говорил: «Но всех лявей». Это значило «Но всех бравей». А потом целовал мать, нюхал ее щеку и говорил: «Ты, мама, у нас кусна, но всех кусней». Юрочка пел песню «Здравствуй, милая Маруся, здравствуй, цветик голубой. Мы приехали обратно из Красной армии домой».
Витя же кроме голодной военной жизни в детстве ничего и не видал, вместе с матерью вздыхал и говорил: «Ой, горе-жизнь, всех дядьев увезли на войну». Лучший кусочек они стали отдавать Юре, чтобы он был крепче, и мать про себя удивлялась, как это может что-то случиться с таким здоровым и развитым ребенком.
