– Когда Юрочка умер, ему было два года и одиннадцать месяцев, мне пять лет. Маме двадцать восемь. Когда мама после смерти Юрочки вернулась домой, то первое, что она сделала, было вот что: она стала искать прянички, испеченные ею для метавшегося в жару и бреду Юрочки, испеченные с припрятанным солдатским кусочком сахара. Но я их уже съел. «Хоть бы ты у меня не умер», – рыдала она, обнимая меня. Я не заболел и не умер. Бог сохранил меня для мамы, да и для того, наверное, чтобы я рассказал, как мы живем в войну.
Как они жили в войну? Когда отец только еще пришел с фронта, трехлетнему Вите довелось не только радоваться, но и недоумевать. Отец стал бояться темноты, как маленький. Ладно, в мае день прибывал и прибывал, и его болезнь не бросалась в глаза. Но кончилось лето, подобрался сентябрь, а потом октябрь, а с ним и раннее наступление темноты, и сыну приходилось быть все время начеку, не только присматривать за младшим, но и сопровождать каждый раз отца из избы во двор, или, как было принято говорить, в ограду. На конный ли двор шел отец, в правление колхоза, в библиотеку, Витя всегда держал его руку своей крошечной теплой ладошкой. У Вали кончилось терпенье. Мало того что Витя нужен был ей, чтобы заниматься Юрочкой, так еще он мерз на осеннем холодном ветру. В Тимлюе дуют сильные ветра с Байкала. А особенно низовик, змеящийся по полям и дорогам, простужает маленьких, малорослых детей.
Война катилась на запад, забирая из Бурят-Монголии новых и новых солдат, а Павел все не мог отойти от тех ночей, когда он лежал живой среди убитых почти целую неделю. Его теперешнее состояние называлось «повторное переживание». Но так его назвать было некому в отсутствие специалиста по этому вопросу. Напряжение Павла возросло к вечеру двадцать шестого октября, годовщине его ранения. Они всей семьей сидели в полутьме избы, закрыв ставни и затеплив огонек керосинки.
Павла бил озноб, он ни на что не отзывался. Юрочка тогда что-то почувствовал и за ноги обнял отца, сидевшего на лавке у дверей. «Уберите!» – обратился Павел к Вале и Вите, едва сдерживаясь, чтобы не закричать, не завыть что-то бессмысленное. Тогда, в воронке от взрыва, ему было куда легче, с ним были слабость и забытье. Слабость и забытье стали силой, когда он физически окреп, и пытались раздавить его. Валя осторожно, чтобы не расстроить Юрочку, отняла его от отца, посадила обоих сыновей на прогретую печку и, поспешно накинув на себя плюшевую курмушку, пуховую шаль и натянув ичиги, побежала к знахарке бабушке Савватеевне. Вернулись они вдвоем.
Савватеевна принесла с собой большую стеклянную банку со святой водой. Двадцать шестого октября Иверская, дата поклонения Иверской иконе Божьей Матери, у которой кровоточит рана на щеке, и знахарка решила в такой знаменательный день нашептать над водой молитву ко Иверской Богоматери, как защитнице людей от всяких терзаний, телесных и духовных.
Савватеевна жила со стариком мужем Петром, проводив трех своих сыновей на войну. Сейчас она управилась с нехитрыми домашними делами, закрыла ставни и сидела у печи, чуть приоткрыв дверцу, чтобы ей, глядючи на живой огонь, было теплее и веселее. Тут она услышала несильный лай своей собачонки, чьи-то спешные шаги и поднялась со скамеечки у печки, готовая отозваться.
– Бабушка Савватеевна, Христом Богом молю, идемте к нам! – взмолилась Валя. – Сегодня год, как Павла моего ранили, и он не в себе.
Бабушка молча закивала, оделась, закутала банку со святой водой в старый полушалок и вышла с Валей в темноту, подперев дверь батожком, поскольку Петр ее уже спал. Если кто придет, будет знать, что ее нет дома. Было очень ветрено и тревожно на улице, под небом с темно-сизыми тяжелыми облаками, пахло бедой, войной, нищетой. На конном дворе тихонечко перекликались запертые на ночь и уставшие за день трудов лошади.
В избе бабушка принялась хлопотать над впавшим в немое оцепенение Павлом. Набрала в рот святой воды и резко прыснула ему в лицо, потом наполнила стакан и, разжимая краем стакана его губы, заставила выпить. Потом Валя достала с кухонного буфета завернутый в кусок газеты воск. На нем бабушка уже как-то раз отливала детский испуг. Бабушка с молитвой растопила воск и стала лить его в миску с водой над стриженой головой Павла, нашептывая молитву. Потом поставила миску на стол. Горела керосинка в полную силу, было таинственно и страшно, во всем было что-то нездешнее, старинное, и братья молча таращили глазенки с печки. Витя был кареглазым в мать, а у Юрочки глаза были ярко-голубые, как у отца. Бабушка выудила затвердевший воск из воды крючковатыми непослушными пальцами и стала показывать Вале:
– Смотри, Валя! Это какое-то дерево.
– Павел мне сказывал, – заговорила Валя, словно мужа не было в избе и он ничего не мог рассказать сам, – что когда лежал он на поле боя в забытьи, то, открывая глаза, все время пугался склонившегося над ним дерева. Ветер был сильный, и оно качалось, будто чудовище, над ямой, где он лежал. Словно хотело отнять у него место, вымести его своими космами прямо в глубину ночи.
