– Мама-мама, были дяденьки солдаты, давали нам лед. Мы его, мама, не ели, – кричали мы с Юрочкой наперебой. – А один дяденька сильно плакал.
Мама взглянула на куски сахара, с протяжным вздохом села на лавку, обняла нас и горько, навзрыд заплакала. Я до сих пор помню, как плакала она.
Придя в себя, взяла один из кусков и толстым отцовским ножиком отколола нам по кусочку, сунула каждому в рот и сказала:
– Только не грызите, а сосите.
Так мы впервые узнали, что такое сахар.
Мама зажгла керосиновую лампу, затопила плиту, поставила на нее воду и пошла доить корову Марту. Потом мы ели картошку и запивали ее сладким чаем. Когда мы уснули, мама поставила тесто, утром, проснувшись, мы увидели на столе горячие постряпушки, смазанные сметаной и сверху посыпанные мелким сверкающим хрустящим сахаром.
Через несколько дней, когда мы с Юрочкой носили дрова в дом, он не утерпел, подобрал у замерзшего ручья кусочек льда, похожий на тот сахар, и съел его.
На другой день мама с Юрочкой были дома, а я катался с ребятами с горки. К маме зашла учительница начальных классов Валентина Кондратьевна. Мама с ней дружила. Валентина Кондратьевна сказала, что от голода совсем нет сил идти, и попросилась посидеть у нас дома. «Нам дали на паек по баночке томатного варенья, а с чем его есть? Ни кусочка хлеба дома нет», – сказала она. Они посидели с мамой, потолковали о том, когда же война закончится. Оглянулись, а Юрочки нет. Тут пришел с работы отец. Мама и говорит: «Паша, посмотри, где же Юрочка? Он выскочил на улицу в одной тюбетейке, сатиновых штанишках и розовой рубашке с распашонкой сверху». Папы долго не было, он после ранения плохо ходил. Приводит Юрочку. В руках у Юрочки хлебный паек. Оказывается, когда Юрочка услышал, что у Валентины Кондратьевны нет хлеба, он побежал к кладовщику Ивану Иннокентьевичу. А бежать было далеко, за реку, и еще очень далеко по Школьной улице до росстани. Иван Иннокентьевич отпустил паек хлеба под запись, так как очень удивился, что Юрочка прибежал совсем раздетый. Юрочка заболел. И умер. Об этом мама оставила такую запись:
«Про Юрочку. 23-го октября 1944 года он заболел, а 25-го ночью умер.
23-го утром я ушла на работу на колхозный огород. Дети еще спали. С ними был дедушка Петр семидесяти пяти лет, мой отец. В обед прихожу – Юрочка уже лежит весь алый и кашляет. Дед Петр сказал, что он заболел. Я спросила:
– Что у тебя, Юрочка, болит?
– Ничего. Только я весь кашляю.
На работу с обеда я не пошла. Дома у меня была горсть муки, я состряпала из нее Юрочке прянички, но он их только обслюнявил и положил. Витя прибежал с улицы голодный, и я не видела, как он прянички схватил и съел. За мной зашла женщина – бригадир-огородник. Я ей говорю: “У меня сильно заболел ребенок”. Пошла я к фельдшеру и вызвала ее на дом. Осмотрев Юрочку, фельдшер дала направление и сказала:
– Надо срочно в больницу.
Юрочке было совсем плохо. Плача, я стала собирать его, а он все спрашивал:
– Мама, ты что плачешь? Тебя кто-нибудь ругал?
Пошла я на конный двор, а там никого нет, ни людей, ни коней.
Ночью Юрочка бился в жару, а утром я побежала к бригадиру. Он сказал, что коней нет, а кто был, они все по работам распределены. С полдня Юрочке становилось все хуже и хуже. Я побежала в правление колхоза, а там бригадир. Кричу ему: “Ребенок у меня умирает!” Он тогда пошел и взял кобылу у соседа, тот возил на ней дрова из леса для своей семьи. Кобыла Савельевна была очень стара, голодна и вся измучена. Прежде она и не знала упряжи, а теперь работала без передыху. Меня повезла в кабанскую больницу золовка, то есть сестра мужа, Акулина Калистратовна. Проехали мы с ней два километра, изнуренная кобыла дальше не пошла. Золовка сошла с телеги, и кобыла стронулась. Я сижу, держу на руках бьющегося и задыхающегося Юрочку, а Акулина ведет в поводу кобылу. Так мы добирались. Еле-еле Савельевна тащила ноги, а до районной больницы в Кабанске десять километров.
Врача не было, приняла нас медсестра. В больнице темень, электрического света нет. Я держала лучину, а медсестра ставила уколы Юрочке. Укол “сердечный”. Немного поработает сердце после укола, и опять Юрочка начинает задыхаться, кричать:
– Тяжело дышать, мама! У меня тут нету, – показывает на грудь, – скорее зови тетю!
И так до часа ночи. Умер он у меня на руках.
Юрочку до утра оставили в палате, а меня вывели в коридор. Налили валерьянки в черпак. Как сердцу станет плохо, я попью. Так сидела до утра, а утром пришел врач, и Юрочку вынесли в мертвушку.
Я пошла на Ленинскую улицу, села на лавочку и стала ждать: может, кто-то поедет из нашей деревни, и я ему скажу, что Юрочка умер. Ехал мимо на велосипеде деверь, он и позвонил в Тимлюй в сельсовет. Приехала племянница и увезла меня домой.
Юрочку на другой день взяли из мертвушки, положили в гробик и увезли на кладбище. Там уже была приготовлена могилка. Так мой Юрочка дома больше не был. Сказали, что домой везти и в дом заносить нельзя – болезнь заразная: дифтерит».
