Павел между тем зашевелился и слушал бабушку и Валю внимательно.
– Мой ему лицо за печкой каждые утро и вечер святой водой от Иверской и заваривай якутку и младенческую траву от испуга. Как лечила Витю, так же точно и Павла лечи, – строго сказала Савватеевна.
Валя оставила ее пить чай, а с собой дала стакан муки на затируху.
Так за зиму сорок третьего года, когда, казалось, и непуганому страшно выходить в морозную темноту, страх Павла перед ночью прошел. Не отпускала его только какая-то молчаливая отчужденность.
Возвращаясь с бригадного подледного лова, Павел, окутанный знобким холодом, без слов заносил в избу мешок с мороженой рыбой (зиму они с бригадой стояли на Посольском Сору и добывали сорогу, окуня и щуку). Пил чай, ел вареную картошку, ложился на свою кровать напротив двери и читал книжки, придвинув керосинку к краю стоявшего у кровати письменного стола. Под его столешницей был ящик с книжками, бараньи костяшки для детской игры. Валя оставляла сколько-то рыбин оттаивать на уху, уносила мешок в ледяные сени. Потом садилась поближе к керосинке с прялкой и купленной у кударинских степняков овечьей шерстью. Она пряла и учила Юрочку говорить, загадывала им с Витей загадки, вспоминала истории из своего счастливого детства, «когда мы жили единолично и были живы сестра Агапа, братья Коля и Миша, и мама, и Степан, и Никита». Брат Михаил в ноябре погиб в Сталинградской битве при переправе через Волгу.
– Надо тятю забрать из Творогова, – сказала Валя мужу. – Я одна из яво детей у няво осталась.
– По теплу заберем, – откликнулся Павел.
Может быть, эта зима на сорок третий была у семьи самая счастливая?
А сорок третьего года лето? «Дать фронту больше рыбы» – такому призыву следовали все рыболовецкие бригады на Байкале и соревновались друг с другом. Бригада Павла Камарина была прикреплена к Посольскому рыбзаводу. Здесь было льдохранилище, погреба, в которые зимой спускали колотый лед, а весной и летом омуль. Завод отпускал фронту два вида омуля – соленый пластаный и мороженый. Солили в огромных бочках, в которых помещалось до полутора тысяч рыбин. Как известно, посольский омуль был самый крупный и знаменитый. Рыбины более полуметра весили по два-три-пять килограммов. Уложенную в бочки рыбу придавливали прессом и заливали тузлуком, для мороженой плели корзины. Баржами переплавляли в Мысовую, там был большой железнодорожный узел, где омуль грузился в вагоны.
Рыбзаводы были на военном положении. На рыбодобыче в основном работали подростки и женщины, их число возрастало год от года. В сорок третьем их было больше половины, в сорок пятом уже почти девяносто процентов. Каждая бригада за одну путину добывала до ста центнеров омуля. При этом семьи рыбаков голодали, рыба шла фронту и на экспорт. Павел Камарин выдавал каждому члену своей бригады по три омуля в день, стараясь оставлять для этого рыбин покрупнее. Одна тут же возвращалась для ухи в общем котле, две солились на обед и ужин. Из трех рыбин одну можно было сдавать государству, в конце недели бригадир возвращал шесть омулей, которые можно было увезти домой. Продавать эту рыбу и обменивать на другие продукты строго запрещалось, и при малейшей возможности это делалось рыбаками подпольно и не без риска. Рыбакам-колхозникам было легче – они брали из дома по нескольку караваев хлеба на неделю, картофелины. Посольские рыбаки находились в лучшем положении не только потому, что их омуль был самый крупный, но и благодаря близости Посольского Сора, в котором ловили они для себя соровую рыбу, однако при изнурительном соревновании по лову омуля для этого редко находилось свободное время.
«Байкальский рыбак» – так называлась танковая колонна, построенная на личные средства рыбаков и работников рыбзаводов. «Бурят-монгольская правда» сообщала, что на танковую колонну было собрано шестьсот тысяч рублей. Буханка хлеба в годы войны стоила двести рублей.
«Бурят-монгольская правда» организовала выездные журналистские бригады на путины. Они написали более пятидесяти статей о рыбной промышленности республики. «Увеличивайте улов рыбы, повышайте качество!» – такие надписи имелись на всех пристанях гребного флота – больших старинных лодок, на весла которых нужны были сильные мужские руки. В бригаде Павла таковые были у него одного. На конец войны в байкальских бригадах инвалидов-фронтовиков было около трехсот человек, из них две трети имели боевые награды. К слову сказать, у Павла не было инвалидности. Старый тюменский хирург, не давший отрезать ему руку и ногу, был большим оптимистом, проча бойца для боевой работы. Но Бог знал о душе Павла больше и выхлопотал ему бронь. Люди в годы войны, между прочим, по старинке еще назывались «душами».
