С тем он и ворвался в коммунальную квартиру, где они жили, и в убогую комнатенку, что занимали они с матерью. В ней стояли два деревянных топчана: материн на восточной, сына на южной стороне, по народному поверью посвящаемой году лошади; сколоченные из досок стулья и стол, за которым ели и делал уроки ученик. Одежда и белье лежали в старинном кованом сундучке. Мать была дома после ночной смены и готовила обед – бараний бухлеор с рисом.
– Мама, – радостно и возбужденно закричал Жимбажамса, – я еду на войну! Мне доверят лучших коней-тяжеловозов! Я стану артиллеристом! Мы будем крушить вражеские города, чтобы отомстить за гибель воина Ивана Ангархаева!
Жимбажамшиин эжы так и опустилась на край стула. Сын вдруг заметил, как мать похудела, рослая и статная прежде, вдруг стала маленькая, невидная. Он осекся и сел на другой стул. Перед ним словно пронесся шелест незнакомых наречий, запахло железом и кровью. «На войне меня убьют», – подумал Жимбажамса. Он сидел и с ужасом смотрел на мать, а она на сына. До чего же он вырос пригожим и стройным. Ростом высок, в плечах широк. Наш Жим точно годился в возницы тяжелой артиллерии, и более того – в будущие командиры!
– Мама, мама, понимаешь, меня не взяли в кавалерию, как я хотел. Потому что там опасно. А в тяжелой артиллерии – менее всего. Товарищ замвоенком сказал, что я у тебя единственный сын, меня надо беречь.
– Так и сказал? – взволнованно спросила мать.
– Так и сказал.
– Спасибо ему, я хотела бы поблагодарить его. Но, наверное, пока это невозможно, не пробиться сквозь толпу новобранцев. Что же нам делать?!
– Мы сейчас пообедаем, и я схожу в библиотеку за книгой о спасении раненых лошадей. Если моих ранят, я буду должен оказать им первую ветеринарную помощь. Вернусь из библиотеки, буду изучать книгу. А утром пойду к месту сбора.
– Как у тебя все просто, хубушка, – с грустью заметила мать. – И вправду, как устроить тебе проводины, если у нас не осталось здесь родственников. Наш Зоригтошка, наверное, уже на войне. Пригласим Ринчинова с женой Ольгой.
– Они узнают, что я иду на войну! – снова гордясь и любуясь собой, сообщил Жимбажамса.
И снова ему стало не по себе. Если его убьют, мать останется совсем одна и умрет от горя. Когда бежал домой, он грудью ощущал упругое сопротивление воздуха. Может быть, это духи пытались возвратить его во вчерашний день, били его по щекам? А он не понимал этого?
В комнату вошел Ринчинов. Он был очень импозантен в своем артистическом костюме. В Москве ему запали в душу странные церемониальные движения названого брата на площади перед Большим театром, и он безотчетно копировал их.
– Как ты вовремя, Мунхэ, – обрадовалась Лэбрима. – Мой руки и садись за стол, сейчас пообедаем вместе!
Лэбрима, и ее сын, и Мунхэбаяр очень тосковали, что большая семья Чагдара Булатова стала такой крошечной, из двух человек.
Лэбрима разлила по тарелкам бухлеор, и ее хубушка с жадностью набросился на еду. Разговор с замвоенкомом стоил ему волнений, и он ужасно проголодался. Голоден был и Мунхэбаяр. Лэбрима с ужасом смотрела на них обоих.
– Мама, пожалуйста, налей еще, – попросил сын.
Лэбрима налила ему вторую тарелку и, не спрашивая, добавила Ринчинову. Она едва сдерживала слезы, а когда мужчины доели бухлеор, не выдержала и заплакала, не прикоснувшись к еде.
– Жимбажамшиин эжы, не сокрушайте дух будущего воина! – негромко и красиво произнес Ринчинов.
Он подошел к Лэбриме, прижал ее голову к себе и погладил, словно это была его мать, давно им потерянная. Это был нечаянный и искренний порыв. Волосы Лэбримы, наполовину седые, были заплетены в косы, уходящие дугообразно к вискам. Мунхэбаяр подумал, что это красиво, и надо бы сказать жене Ольге, чтобы она не стригла больше волосы коротко, словно трактористка, а заплетала их таким же образом.
– Я пойду в библиотеку, – требовательно напомнил Жимбажамса, советский Буратино наоборот.
– Погоди, хубуун. – Мать откинула тяжелую крышку сундука и достала странный бронзовый предмет. – Это мне отдал на хранение дедушка. Это защищающий священный предмет – дорчже, или ваджра, из Индии. Дедушка привез его из Индии из святилища бога Индры в Сучиндраме. Ты возьмешь эту дорчже на войну, и она будет оберегать твою жизнь.
– Мама, я не верю во все такие штуки, – сказал Жимбажамса, – я комсомолец.
– Возьми, хубушка, послушайся меня!
– Возьми, Жим, старших надо слушать, – поддержал Лэбриму Ринчинов. – У тебя есть мать, а у меня нет ее с самого детства. Как бы я хотел исполнять каждое желание своей матери!
Жимбажамса взял дорчже в правую руку и повертел ее. У него возникло ощущение спешащих к нему волн.
– Эй вы, разойдитесь, – вдруг сказал он с гневом словно в другое пространство. – Куда вы гоните меня?
– Мы не гоним тебя, хубушка, – удивилась мать.
– Жима, успокойся, – сказал Ринчинов.
Но Жимбажамса вдруг ударил его по лицу с большой силой. Наш артист хотел ответить, но успел сообразить, что нехорошо бить сына в присутствии матери. А Жимбажамса с яростью нанес ему еще несколько беспорядочных ударов.
– Получай, простолюдин!
