– Жимбажамса стараниями матери окончил полную десятилетнюю школу. Он просился в кавалерию, но его взяли коноводом в тяжелую артиллерию. Дадут каких-то особенных коней.
– Так это хорошее местечко для войны, – сказал Тумунов, увидев, что глаза матери на мокром месте. – Даже лучше, чем возле полевой кухни! Тяжелая артиллерия стреляет издалека, а за конем-тяжеловозом всегда можно укрыться от пуль, если что. Там и довольствие выше, чем в других частях. Я, надеюсь, попаду служить рядом с Жимбажамсой, чтобы лучше питаться, и обязательно присмотрю за ним. Он вернется с войны весь в орденах и медалях. Если, конечно, успеет поучаствовать в боях. Наши вот-вот остановят продвижение гитлеровцев.
Лэбрима с тревогой посмотрела на Тумунова. Вернуться с наградами можно, если война затянется. Политрук понял, что напрасно вспомнил о них.
– В один день вообще-то война не закончится, – строго сказал он. – Наш долг остановить врага и погнать его в шею драпать по Европам. А когда мы вернемся домой, наступит бесповоротное и окончательное счастье для всех. Надо запастись терпением и мужеством. Хорошо все-таки, что мы сейчас встретились, Мунхэбаяр и Жимбажамшиин эжы!
– Мы пришли взять тарасун на проводины, – объяснил Ринчинов другу. – Моему знакомому Ревомиру привозят тарасун из Тунки.
– Ревомир? У него действительно бывал отличный крепкий тарасун. Однако, увы, Ревомир ушел на войну еще вчера. Он угостил нас, чем было. Как же вам помочь?
Ринчинов не очень расстроился, что напитка не купить, он был непьющим. Да ведь удэшэлгэ, проводины, надо устроить!
– Идемте, – сказал Тумунов решительно. – Кажется, у старика-художника Романа Мэрдыгеева есть бутылка водки. Я выпрошу ее у него. Он мне родня, моя старшая сестра Дарима Тумуновна за ним замужем.
Ринчинов вспомнил, что о Мэрдыгееве говорил ему в Москве Эрдэнеев. Может быть, Роман Сидорович знает что-нибудь о Зоригто Эрдэнееве? Но как спросить?
Тумунов постучался в незапертую дверь квартиры Мэрдыгеева, и хозяин распахнул ее. Везде любили и принимали Жамсо! В квартире завораживающе пахло масляными красками и растворителями. Хотя у Романа Сидоровича, руководившего бурят-монгольской организацией художников, была мастерская, он иногда, не удержавшись перед замыслами, брался за кисть и дома. Он внимательно выслушал рассказ шурина о восемнадцатилетнем богатыре, герое своего времени, и о том, что ему нужно устроить удэшэлгэ, закивал седой головой и достал из кованого-расписного сундучка бутылку «Столичной».
– Возьмите от меня в подарок, уважаемая, – сказал он Лэбриме. – Отличного сына воспитали вы, коль скоро его взяли в самую ответственную тяжелую артиллерию!
Он с церемонным поклоном передал бутылку Лэбриме и пригласил всех испить чай, зутараан сай. Отказаться от чаепития – не уважать хозяина, да еще такого значительного, но Ринчинов нашелся.
– Уважаемый Роман Сидорович, простите нас за мобилизационную спешку. Я спою вам в знак благодарности новую военную песню. Признаюсь, сегодня в восьмой раз.
– Да, да, – согласился Мэрдыгеев, – я хочу услышать.
Ринчинов прошел в залу и запел:
Вышли на улицу вместе с Тумуновым.
Вскоре тот уехал служить на юго-западе Монголии. Уехал поездом до Слюдянки и на машине через Монды. Но Лэбриме это не было известно. Она думала о том, что это очень хорошо, какое счастье, что за сыном присмотрит такой замечательный старший товарищ.
Эшелон помчал на запад с чрезвычайной скоростью, лишь притормаживая на станциях. И это настраивало его пассажиров на боевой лад. А ими были новобранцы-кавалеристы, как и Жимбажамса, прошедшие краткий курс молодого бойца. Курс был очень изнурительный, но понравился парням возможностью стрелять по мишеням, гнать лошадей через препятствия и пикироваться на саблях. Они были из дальних улусов и привыкли джигитовать без седел, и недостаток последних нисколько не смущал их. В отдельных вагонах ехали монгольские лошади по четырнадцать на вагон; на открытых платформах зачехленные легкие танки старых образцов – новые отдать на войну пожалели; в отдельном вагоне стояли кони-богатыри – Илья Муромец, Кит Усыч, Добрыня и Слон. Им были приданы десяток мешков овса прошлогоднего урожая и одно седло – Слону. Кони эти готовились к демонстрации на Выставке достижений народного хозяйства в Москве предстоящей осенью, к выгодной продаже в хозяйства страны, и колхозники расстались с ними не без труда, чуть ли не под дулами наганов особистов. Упрямцы, как и все тогда в Сибири в июне-июле, они находили новую войну чем-то вроде минувших скорых боев с японцами на Хасане и Халхин-Голе.
