– Да, ухожу! – со значением ответил ей читатель. – Я призван в тяжелую артиллерию. Сама понимаешь, Лиза, орудия перевозят кони-тяжеловозы. Лучшие кони. Если их ранят, я буду спасать им жизнь.
– Видимо, такие книги еще не успели выпустить. – Лиза посмотрела каталог. – У нас есть Кулешов, «Коневодство», тридцать первый год издания, и журнал «Коневодство и коннозаводство» за тридцатый. А всё ли ты сдал, что брал у нас? – Лиза заглянула в карточку. – Да, всё. Ты пять раз брал «Двадцать тысяч лье под водой» Жюля Верна. Ты что, хотел пойти в моряки-подводники?
– Нет, – удивился Жимбажамса девичьему вопросу, – просто мне было интересно читать эту книгу. Я мечтал о кавалерии, но, оказывается, там хватает других парней. Это нехитрое дело – скачешь себе с саблей, кричишь «Ура!». А потом падаешь и умираешь.
На абонемент сбежались сотрудницы библиотеки. Жимбажамса был первый читатель, которого они провожали на войну. Они шептались между собой, что видом этот парень настоящий герой и совершит подвиг.
– Напиши нам что-нибудь! – Одна из девушек подала ему раскрытый альбом и ручку.
Жимбажамса окунул перо в чернильницу и красиво написал: «До встречи после Победы! Счастливо оставаться под солнцем Бурят-Монголии! Жимбажамса Намжилов. 30 июля 1941 года».
Лиза принесла книги.
– Мама вернет их вам! Я ухожу на войну завтра.
Не в силах оставаться в библиотеке дальше в качестве признанного, но еще не состоявшегося на самом деле героя, юноша поскорее ушел.
– Можно мы придем завтра провожать тебя? – кричала ему вослед Лиза. – Скажи, скажи куда!
День был душный, последний изобильный день щедрого июля, следующего за счастливым месяцем июнем – госси hapa, месяцем Млечного Пути, когда слишком возрастают надои, и священная белая пища появляется во всевозрастающем изобилии. Жимбажамса вдруг очнулся от странного боевого состояния духа. Он обернулся.
– Лиза, не получится! Мы уезжаем с Дивизионной.
Как хорошо было идти домой не спеша, сквозь пекло летнего солнца и шепчущих непонятное тополиных аллей! Как Жимбажамсе все нравилось кругом! Как он снова был добродушен и сосредоточен!
Ринчинов и Лэбрима отправились на улицу Шмидта купить для проводин тарасун, молочную водку. Ее продавал иногда своим знакомым Ревомир Бадмаев, получающий напиток на продажу из Тунки. Жил он у родственников в новом двухэтажном доме номер тридцать по улице Шмидта. В этой же пахнущей свежеструганой сосной и подсушенной солнцем сосновой смолой деревяшке жили Цыренжап Сампилов, Роман Мэрдыгеев, Хоца Намсараев, Гомбожап Цыдынжапов, Цэдэн Галсанов, Жамсо Тумунов – скромные и великие труженики культуры.
Ринчинов шел и, потупив глаза, думал о вопиющей скромности быта Лэбримы и ее сына. У его квартирной хозяйки Ульяны Степановны кругом были вышивки и самодельные кружева, на окнах самовязаные белые тюли, на полу половики, на комоде самодельные шкатулки, украшенные цветочным орнаментом. Понятное дело, хозяйка шила на дому и редко отлучалась. И ее дом являл такой контраст рядом с тем, что было у Лэбримы, работающей по две смены на железке, и Жимбажамсы, который дома лишь делал уроки, ел и спал. Бросалось в глаза сиротство его и матери, живущих неясными мечтами. Лэбрима уже перестала ждать мужа Намжила, а сын – отца, они решили, что он все же погиб в лихолетье Гражданской войны. Ульяна же Степановна точно знала, что ее муж погиб и в каком месте под Верхнеудинском это произошло, и украдкой навещала братскую белогвардейскую могилу – бугорок, ею же совсем не по обычаю русских помеченный синей молитвенной лентой залаа на березке рядом.
Мунхэбаяр с Лэбримой шли молча и сосредоточенно, и возле дома на Шмидта им встретился Тумунов, с которым они не виделись года два. Ринчинов все хотел поддеть его: «А я вот женился на басаган-трактористке!» – но случая не выпадало. Они обменялись рукопожатиями.
– Как здоровье уважаемой Ханды Лубсановны и маленького? – спросил Ринчинов. – Помню их по декаде в Москве. Ханда чудесно пела, а маленький подпевал.
Тумунов заулыбался. Действительно, его жена Ханда, боевая женщина, певшая самому товарищу Сталину, отправилась в составе хора Музыкально-драматического театра на московскую декаду с пятимесячным сыном на руках, оставив мужа дома.
– Однако моему Батору уже год, – не без гордости сказал Тумунов. – Причем своим именем он обязан самому Хоца Намсараеву. А вы к нам?
Он слегка поклонился Лэбриме, и она полушепотом назвала свое имя.
– К вам? – удивился Ринчинов. – Ты живешь в этом доме, Жамсо?
– Да, и я ухожу на войну.
– И Жимбажамса, сын уважаемой Лэбримы, тоже уходит на войну. Может быть, вы поедете вместе. Как хорошо было бы!
– Может быть, – согласился Тумунов. – Меня взяли в политотдел. А вашего Жимбажамсу? Смотрите, как наши имена схожи!
– Жимбажамсе, – сообщил Мунхэбаяр, – восемнадцать лет, он настоящий богатырь, и его взяли в артиллерию.
– В восемнадцать лет и сразу в артиллерию? Это же так почетно: артиллерия – царица войны!
