В плацкартном вагоне ехали кавалерийские офицеры и особисты, а Жимбажамса оказался в теплушке с более чем тремя десятками разбойных парней, неграмотных и не говоривших по-русски. С самого начала пути они потянулись к нашему комсомольцу, чтобы он сделал им записи для бакелитовых пеналов с именами и фамилиями, адресами, именами родителей. Они поспешили поскорее выполнить приказ командира, чтобы затем начать курить, пить припрятанные с самых проводин алкогольные напитки, а затем драться. Старательно и четко выводя их имена химическим карандашом, Жимбажамса забыл про свой пенал. Парням его писарская работа казалась сверхсложной и даже мистической. «Ну ты мне напиши по дружбе, да? А вернемся домой, с меня тебе хуса, а хочешь – ямануха», – говорили они с таким хитроватым видом, что сразу было видно – врут. В вагоне оказался и пожилой ветеринар Доржи, спокойный и вида довольно ученого. Он подсел к Жимбажамсе и закурил трубку, глядя, как тот пишет, и тоже забыл про свой пенал. Комсомолец, если признаться честно, давно мечтал закурить по-взрослому и с разрешения матери взял на войну одну из дедушкиных халхасских трубок, украшенных серебром. Он достал трубку и набил ее выданной махрой.
– Уважаемый товарищ Доржи, научите меня курить трубку!
Он сказал это по-русски, желая проверить, владеет ли тот русской речью. Доржи взял халхасскую трубку в руку и внимательно рассмотрел насечки по серебру, но не прокомментировал это и вернул трубку. Достал из своего вещмешка кожаный мешочек с крепким табаком-самосадом. Они не заметили поначалу, что парни сгрудились вокруг них и делают друг другу знаки.
Один выкрикнул, выдыхая сивушную вонь:
– Отдай, шолмос, эту трубку нашему старшому! Как ты посмел утаить товар от него!
Жимбажамса мгновенно спрятал трубку в вещмешок, накинул его на плечи и вскочил, и тут увидел разъяренных пьяных парней, ищущих, кому бы пустить кровь. «Ну вот, повоевал, – пронеслось в голове. – Что скажут матери о моей смерти?» Он мгновенно вспомнил, что ему сказала мать при прощании: «Я нашла в вещмешке твой старый пионерский галстук, минии хубуун. Поверь мне, железнодорожнице, что в пути бывает всякое. Увидишь опасность – помаши машинисту красным галстуком, и он обязательно остановится». Не смея перечить матери в последние минуты перед расставанием, сын засунул галстук в карман тужурки. И сейчас он выхватил галстук и кинулся к дверному проему, успев получить косой удар кастетом по голове.
Поезд остановился. Парни от резкого толчка улетели в угол. К вагону понеслись выхвативший наган особист и кавалерийский офицер в синих галифе, на ходу пристегивая тяжелую шашку. Особист срезал кусачками колючую проволоку обмотки дверного проема, они вскочили в вагон. Поезд мгновенно тронулся, так что пьяные парни в углу снова повалились друг на друга, изрыгая вонь и проклятия. По голове Жимбажамсы текла кровь от удара кастетом. Картина была ясной. Офицеры уселись на ближайшие нары.
– Будет остановка под Иркутском в Большом Луге для выгуливания коней и заправки тендера, там пересадим в другой вагон комсомольца и ветеринара. А этих всех под арест.
– Товарищ командир, – Жимбажамса решил заступиться за улусников перед русскими, – вы их простите! Они же на войну едут. В первом же бою эти головорезы покрошат немало фашистов! Они неграмотные и решили со мной разобраться оттого, что я совсем другой. Это оттого, что я не пил и не курил с ними.
– Мы подумаем, – сказал кавалерийский офицер. – Это нам не хватает опыта. Мы не знали, что так может быть. В инструкции не указано.
Особист молчал. После станции Большой Луг Жимбажамса и Доржи ехали уже в вагоне с конями-тяжеловозами, устроив лежанки на мешках с овсом. Соседство благородных животных оказалось куда лучше! Они совсем не обнаружили склонность к буйству. С ними можно было разговаривать, подносить к их губам ладони, полные овса, поить водой из оловянной чаши, деревянным гребнем расчесывать шелковистые гривы и хвосты.
– Твоя трубка мне знакома, – сказал Доржи Жимбажамсе перед сном. – Ее курил один уважаемый человек, гостивший у моего отца. У меня будет просьба к тебе на тот случай, если меня убьют на войне.
Жимбажамса молчал и таился. А Доржи произнес:
Жимбажамса молчал.
– Это шастра четыреста двадцать шестая из «Бэлигэй толи», «Зерцала мудрости» великого дорамба-ламы Эрдэни-Хайбзун Галшиева. По-русски она звучит так:
Жимбажамса молчал.
– Я составил список «Бэлигэй толи» и спрятал его в надежном месте в Кижинге. Я сейчас сделаю его рисунок. Запомни, солдат, где это место!
– Хорошо, – сказал солдат. – Однако надеюсь, что пули пощадят вас.
