Намжилов действительно неустанно учился. Служба ездового самая мирная, но наш комсомолец не смог усидеть возле своих холеных битюгов. Он по собственной инициативе выучил всю матчасть о гаубице и сдал командиру расчета Пшеничному экзамен. Командир обучил грамотного ездового задачам четвертого номера расчета гаубицы – установщика: устанавливать взрыватель снаряда на осколочное или замедленное действие, смотря какой номер заряда подан по команде. С командиром ездовой был дружен. Начало этому положило их знакомство. Услышав имя ездового – Жимбажамса, командир воскликнул: «Твое имя для меня страшнее войны, я не выговорю его! Можно я буду звать тебя Женей?» Ездовой подумал и ответил: «Жень на войне много, а Жимбажамса один. Я не согласен. Имя мое очень хорошее, означает Океан Щедрости. Его мне дал дед». Командир кивнул и стал звать его Океаном Щедрости: «Ну что, Океан Щедрости, в седло!», «К Океану Щедрости письмецо пришло из дома!», «Как я горжусь, что в составе моего расчета служит Океан Щедрости! Однако в нашем пайке недостаточно рыбы». И Намжилов расстарался с рыбой. Когда их посещал лично генерал Иван Конев, он увидел широкую улыбку на лице ездового и спросил его: «Ну что, солдат, доволен службой?» Намжилов понял его вопрос по-своему: «Я степняк, люблю мясо, в нашем пайке достаточно мяса. А вот товарищам офицерам недостает рыбы. Наша республика дает фронту сотни центнеров байкальского омуля. Где омуль?» Конев сказал порученцу: «Запишите, товарищ майор, просьбу солдата!» И омуль в рационе расчетов появился.
Намжилов стал заниматься в хоре батареи и вскоре уже солировал с песней «Широка страна моя родная». Ему так захотелось превзойти артиста Ринчинова! А ведь среди артиллеристов части было немало хороших голосов. Командир, увидев Намжилова в солистах, удивился и сказал: «Ты еврей, однако? Везде тебя видно!» На это ездовой ответил: «Я комсомолец вообще-то». Он научился метко стрелять из карабина, ходить в штыковую и в рукопашную, накладывать повязки и шины, изучал немецкий язык.
Спал же он от всех отдельно, возле своих коней, читая перед сном множество мантр, как учил его дед Чагдар. Находись он в блиндаже расчета, конечно же, он не смог бы этого сделать. Кроме всего прочего, Намжилов умудрился явиться в свою часть не только с четверкой битюгов, но и с собственным монгольским коньком, которого он назвал Хадам, что переводится как «родня». Внук купца, он умел из всего извлекать выгоду. Конь появился у него еще в Большом Луге. Тогда во время стоянки и кормления коней к нему подошел кавалерийский офицер: «Может, ты не будешь писать жалобу на моих бойцов? Давай разойдемся по-хорошему». Жимбажамсе и в голову не приходило, что можно написать жалобу на налетчиков. Но он мгновенно нашелся: «Что ж, товарищ командир, мне отдайте одного вашего коня, и я буду молчать». Кавалерийский офицер посоветовался с особистами. Инструкций на такой случай у них не было. И тогда один отличный монгольский конек был списан как издохший. При расформировании состава на предуральской станции Балезино конек был передан нашему ездовому. Там же они попрощались с конским лекарем Доржи, приписанным к кавдивизии. Хадам служил теперь Жимбажамсе, что верный пес. Везде сопровождал, по команде умел ложиться и даже притворяться мертвым.
И они прибыли подо Ржев. И увидели такое, от чего можно было не то что упасть в обморок, но свалиться в буквальном смысле, не застреленным замертво.
Колеса орудий особой мощности прошли по межболотному пространству прямо по трупам, немецким и нашим, превратившимся в настил опасной дороги. Их убирали время от времени, но не здесь – здесь это было сделать невозможно. Трупы превратились в кашу. Дни наступили на редкость сухие для этих мест, до сих пор нещадно поливаемых дождями, и смрад распространялся повсюду, создавая ощущение нереальности происходящего под безмятежно ясным небом. Немцы занимали господствующие высоты, наши войска ползли на них в атаки снизу, из болот. То, что называют ужасами войны, было здесь. Артиллеристы резерва прибыли для участия в Ржевско-Сычевской наступательной операции.
Началась она летом – тридцать первого июля сорок второго года. Началась с мощнейшей двухчасовой артиллерийской подготовки по двенадцатикилометровой линии фронта. Тысячи орудий производили невероятный гул и грохот. Земля ходила ходуном, как при девятибалльном землетрясении. Не услышать было человеческого голоса, а полы шинелей и плащ-палаток колебались, как в лихорадке, от сотрясений воздуха. Первый рубеж фашистской обороны был сметен с лица земли. Наша пехота во весь рост беспрепятственно пошла через устланный немецкими трупами передний край. Ликованию не было предела – Ржев наш! Но без потерь удалось продвинуться всего на несколько километров. Все надежды и чаяния на успех операции пошли прахом.
