Намжилов свистнул Хадаму. Впрочем, тот уже стоял рядом, почувствовав напряжение опасности. Жимбажамса потянул Муромца за уздцы. Кони пошли и развернулись к орудию задом. Намжилов и Халеев сделали сцепку. От тележки со снарядами ничего не осталось. Ездовой решился взглянуть на то, что осталось от расчета. Командир лежал, уткнувшись лицом в землю, по спине его шинели расползлось огромное пятно крови. В радиусе одного километра и более разрывались снаряды, но ездовой будто не слышал их. А Халеев слышать не мог: он наконец догадался заткнуть уши ватой, чтобы остановить кровь. Намжилов знаками показал ему на тело командира. Они положили его поперек Добрыни. Потом поперек Слона положили первый номер. Поперек Кита – четвертый номер. Притулили к орудию второй. Остальные тела были так изуродованы, что невозможно было их опознать и поднять без приспособлений и носилок. Намжилов усадил слабеющего Халеева на Муромца. Хадам не унес бы такое крупное и мощное тело! Молча они двинулись в тыл, оставив убитых. Слезы застилали глаза. Хадам знал дорогу, и он, а не ездовой вел скорбную процессию в тыл. Товарищи убиты! Командир Пшеничный убит! Ездовой привязался к нему, как к отцу, ведь своего отца он никогда не знал.
Так добрались они до штаба. Перед штабным блиндажом нервно прохаживался полковник. Увидев процессию, он остановился и долго молчал. Молчали и ездовой с седьмым номером. Вдруг Халеев стал заваливаться и упал с Муромца. Упал удачно, попав не между конями, видимо, инстинктивно успев задать себе траекторию наиболее безопасного падения. Намжилов успел спешиться, чтобы отрапортовать полковнику о случившемся. Они вдвоем подбежали к Халееву. Пульс его не прощупывался. Он был мертв.
– Командира товарища Пшеничного убили, – громко и неистово закричал полковнику Намжилов, приложив руку к ушанке с красной звездой (им вчера на зиму выдали ушанки). – Смерть фашистским извергам!!!!
Полковник понял, что ездовой не в себе.
– Ладно, отставить рапорт, – сказал мягко. – Товарищ Намжилов, я представлю вас к медали «За отвагу» и званию сержанта.
Их уже окружали солдаты. Санитарки, совсем юные девушки, принесшие носилки для Халеева, с ужасом теперь смотрели на его огромное мертвое тело.
Намжилов не слышал полковника, он бросился в лес, изуродованный, в завалах упавших деревьев. Намжилов бежал домой. Бежал час, не разбирая пути. Силы покинули его. Ноги подкашивались. Остановился. В щеку ткнулся нос Хадама. Хадам! Жимбажамса вскочил в седло, Хадам принес его обратно к штабу и распряженным битюгам, привязанным к березам.
Никого не было видно. Бой затихал. Где-то справа слышались автоматные очереди. Это или наши, или немцы были окружены и отстреливались.
Намжилов расседлал Хадама, отвел четверку коней в заглубленные в землю стойла, распряг их. Кони часто моргали, словно хотели, но не могли заплакать. Они принялись пить теплую застоявшуюся воду. Жимбажамса поднялся наверх, сел на пенек спиленной на дрова березы, достал из вещмешка трубку. Потом достал дорчже и долго смотрел на священный предмет, держа его на расстоянии вытянутой руки. Вспомнилось, как бил Ринчинова. Зачем? Не сегодня завтра убьют в бою, вот воспоминания останутся у названого брата! Мать писала, что живет теперь с его семьей в отдельной комнатке дома Ульяны Маросеевой, и, когда дома, нянчится с внучкой Даримой. И что Ринчинов нашел для нее работу полегче, в пошивочной музыкально-драматического, после того как на улице встретил приехавшего из Исинги шестнадцатилетнего Цыдыпа Будаева, своего знакомого, и устроил его на железную дорогу на ее место. «Пока идет война, подросла новая молодежь», – писала мать. О том, что Цыдыпу на самом деле уже девятнадцать и он боится идти на войну, она, конечно, не написала – не знала этого.
Дорчже словно придавала сил. «Неужели великий Индра сейчас со мной?» – подумал Намжилов. Из блиндажа вышел полковник с трофейной немецкой сигареткой и по выдолбленным в грунте ступенькам поднялся к ездовому.
– Что это у тебя? Дай посмотреть, – сказал полковник, садясь на соседний пенек.
Намжилов почему-то доверял полковнику. Он подал ему дорчже.
– Это оберег, по-русски говоря, – объяснил.
– Кто же ты? – спросил полковник, возвращая дорчже. – Калмык?
– Я хонгодор.
– Это индеец, что ли? Звучит гордо.
– Из Бурят-Монголии я.
– Понятно тогда. Из Бурят-Монголии. Что же хочешь делать, когда закончится война?
Намжилов хотел сказать, что, если такие бои идут, он до конца войны не доживет, но не сказал. У него мелькнула догадка, что полковник потому спрашивает его, что опасается не дожить сам и хочет представить, какая жизнь будет после войны.
