– У моего брата в деревне было четверо маленьких. Фрицы решили, что брат ушел в партизаны. Детей на глазах у матери сбросили в колодец, облили бензином тряпку, зажгли и кинули ее вниз на головы детей. В районе Карпово собрали всех жителей, старух и детей, и расстреляли, потому что если нет мужчин дома, значит, партизанят. А если есть мужчины, то их угоняют в Германию. Дети-сироты голодные бродят по всей Ржевщине и выискивают кусочки хлеба у убитых бойцов. Немцы пристреливают детей, если увидят. Один пацаненок насобирал несколько немецких гранат, пришел в дом, где поселились немцы. Подорвал их и себя этими гранатами. А в самом Ржеве жителей почти не осталось. Зверски убиты, угнаны в Германию, погибли от артналетов. Я бы хотел с трактора пересесть на самое большое орудие и в клочья разносить фашистское зверье. В плен, товарищи, к ним не попадайтесь – замучают. Все мои родные погибли.
Он замолчал и посмотрел на Намжилова.
– Я ездовой, товарищи. Это мое место с саблей в изголовье возле южной стенки землянки. Потому что у нашего народа южная часть жилища посвящается году лошади. Я всегда ухожу ночевать рядом со своими конягами. Я пойду. Вот вам дрова. Сырые, правда. Вы бы шинели и шапки вынесли на улицу. От них войной воняет. От моей шинели тоже. Мой расчет погиб весь. Вот так…
В одинокие вечера возле своих коняг Жимбажамса пристрастился резать ножом по дереву угалза гаргалга, читал мантры, тосковал по своим.
А что это было за секретное орудие, о котором говорил полковник? Это было не орудие, а чудо в перьях маскировки. Это был какой-то не то леший, не то драконолеший, в общем мангадхай. Это была шестидюймовая пушка из тех, что хранились в артиллерийском арсенале в подмосковных Мытищах, одна тысяча восемьсот семьдесят пятого года рождения. Впервые эти пушки стреляли во время Балканской войны в том же году. Затем они участвовали в Русско-японской войне тридцать лет спустя. Сделаны они были из сверхпрочной уральской стали, выдерживающей до десяти тысяч выстрелов. Изготовленные для них снаряды давно закончились, да выручили англичане. Во время Гражданской войны они, воровски промышляя со своими военными отрядами на нашем Севере, завезли в Архангельск снаряды, к этим пушкам подошедшие. В девятнадцатом году снаряды были перевезены в мытищинский арсенал. В ноябре сорок первого Сталин вспомнил об арсенале и обратился к старику-артиллеристу генерал-майору Козловскому с вопросом, не хранит ли арсенал старинные орудия, пригодные для обороны Москвы. При участии Козловского были сформированы две батареи из старинных пушек. Они защитили от прорыва немецких танков район Химок. Пушки, которые наводили на цель через ствол, зверски корежили и переворачивали вверх гусеницами вражеские танки. Их атака захлебнулась. Очень немцам потом хотелось узнать, что за секретное оружие применили красные артиллеристы. А пушки тем временем выработали запас подходящих к ним снарядов. И вот спустя год одна пушка с невесть откуда взявшейся парой ящиков пригодных для нее снарядов была направлена подо Ржев. И поскольку старушка в течение шестидесяти семи лет перевозилась исключительно на лошадях, ее и доверили Намжилову и его битюгам.
Ожидалась атака «африканских» танков. Фашисты бросали подо Ржев все новые и новые резервы, прибывшие танки имели желтоватую африканскую маскировочную раскраску, как на танках в наших среднеазиатских пустынях. Создавалась иллюзия, что палить по ним – все равно что в песок. Наши тут же нашли как презирать эти «мягкие» танки.
В результате потрясающе успешной атаки арсенальской старушки на песочных «африканцев» Жимбажамса Намжилов был тяжело ранен. Он только помнил, как, очнувшись, звал Хадама. Конь был рядом, позвякивал пустыми бронзовыми стременами. Хозяина его долго везли на повозке в шаховской госпиталь с целым караваном бойцов, нуждавшихся в срочных хирургических операциях. Намжилов снова звал Хадама, и снова конь оказывался рядом…
После излечения от ран сержанта Намжилова отправили учиться в артиллерийское училище в Москву. Тимлюйские же тяжеловозы были переданы колхозникам Ржевщины для восстановления народного хозяйства. Это придумал полковник. «Нечего благородным животным делать на такой войне, – сказал он, – стыдно перед ними за безбожный род человеческий». О горькой правде и на войне не любят говорить. Полковник умолчал о том, что кормить тяжеловозов в ближайшей перспективе зимы нечем. Нечем кормить их было и жителям Ржевского района. Если в самом городе от довоенных пятидесяти шести тысяч населения уцелело сто пятьдесят человек, то в районе от силы четыреста умирающих от голода. Истощенные, вымотанные боями кони-тяжеловозы были немедленно забиты на пищу.
Намжилов прискакал в училище верхом на Хадаме, ведь это был его личный конь. Учился и одновременно служил с Хадамом вестовым. Курсантом тридцатого мая Жимбажамса и встретил двадцатилетие – свое и республики. Намжилов учился на командира артиллерийского расчета и сразу – на командира батареи. Ему обязательно повезет выжить!
