– Я не забуду, Жимбажамса, этот летний день, когда я с твоими увиделся, и мой старый друг Ринчинов пел нам песню «Вставай, страна огромная». Это мне дало так много! Я решительно рвался в действующую армию и теперь, как понимаю, оказался в часе от Победы. Ты понимаешь, я писатель, и для меня очень важно видеть лица своих, слышать родную речь и получать от этого вдохновение. Покажи мне свое хозяйство.
Намжилов заулыбался довольно. Он гордился своей батареей, но с кем же поделиться своими достижениями, кто бы мог похвалить его? В школе отличник, у матери любимец – он привык слушать похвалы.
– Тогда ко мне, дорогие товарищи, – он сел в седло и красиво прошелся на тракене, – следуйте на своем чихающем моторе за моим бесшумным Имагтой.
Имагта вывел их туда, где Намжилов кормил его из пригоршней овсом. Все вскочили, увидев приближающуюся «эмку» и идущего впереди нее жеребца с командиром. Тот улыбался во весь рот – значит, «эмка» едет не с разносом и приказами.
– Знакомьтесь, товарищи, – крикнул он своим солдатам и младшим офицерам, – это мои земляки Дамба Дамбаев и Батор Тумунов!
– Здравия желаем, ура! Смерть фашистам! – прокричали расчеты.
– Товарищи, уступите нам один костер, пожалуйста! Я не видел своих с лета сорок первого.
Батарейцы огляделись и уступили командиру костерок, спроворили три котелка с кашей, буханку пшеничного белого хлеба, кружки с крепким и сладким индийским чаем. Жимбажамса был тронут. Он передал узду тракена командиру первого расчета, попросил распрячь коня.
Земляки уселись у костра, поджав ноги по-монгольски, сняли фуражки с красными звездочками, достали курительные трубки и сразу стали похожими на чабанов в приселенгинской степи. Долго молча курили. Жамсо Тумунов достал из полевой сумки книжку.
– Жимбажамса, это тебе. У меня еще в сорок втором вышла поэма «Эхын юрөөлөөр», «Благословение матери». А тебе, Дамба, книжка моих рассказов «Степной орел», «Талын бүргэд», на память о сегодняшней встрече. Я вдруг понял, что такое книги на родном языке. Это связь между нами, когда мы разлучены войной.
Тем временем батарейцы принесли к костру немецких дровишек – корявого, кривого хвороста самого злого вида, нарубленного из ракитин, да мятую стальную фляжку со спиртом. И впервые услышали, как командир говорит на родном языке, это было слово «спасибо».
– Хайн даа!
– Коньяк будем пить, – обрадовался Тумунов, наливая спирт в коричневый небеленый чай. – Хотя нашим крепкое не на пользу, напьются и всегда раздерутся.
– На фронте первой кружкой всегда поминают павших, – сказал Дамба, капая спиртом из кружки в костер, – наших много полегло. Месяц прошел, как погиб в Польше на одерском плацдарме гвардии полковник Борсоев. Всю войну Борсоев прошел. Будут ли ему благодарны поляки, не знаю. Вот не знаю, как мы удержим послевоенный мир…
Выпили командиры, задумались и долго молчали.
– Ты с сорок первого воюешь, что же наград у тебя нет, Жимбажамса? – спросил Жамсо Тумунович младшего товарища. – Или щедрость обходит тебя стороной? Или русские командиры азиата недостаточно уважают?
– С осени сорок второго я воюю, – уточнил Жимбажамса, – до это находился в резерве Верховного, со Ржевщины войну начинал.
– Ржев – это проклятое место, – сказал Тумунов, – все это знают. И что же? Плохо воевал?
– Сам от первой медали «За отвагу» отказался, так и пошло. Не хотел, чтобы мать узнала, что я на фронте, а не в резерве. После ранения и излечения меня направили в артиллерийское училище. Я из госпиталя поехал в Москву на собственном коне Хадаме. Объявил, что это конноспортивный переход в честь дня Красной армии. Меня и отпустили. Скачу и увидел немца, немецкого разведчика. Вот как-то на глаз понял, что это идет чужой. Рванул резко вперед – и прыг на него с коня. Завалил, связал и погнал. И так был зол на него, что мою скачку замедляет, что горячо жег его нагайкой, пока наш пост не показался. Там я немца сдал и дальше поскакал, не оборачиваясь. Да много случаев было, за которые награждают. Вот прорыв устроил, применяя трофейные гаубицы. В общем, воюю нормально и сам готов похвалить себя, что неплохо воюю. В кандидатах в партию большевиков хожу.
Пока капитан говорил, Тумунов записывал в своей записной книжке карандашиком.
– У меня было поручение от нашего Белорусского фронта к вашему Украинскому, – сказал, – я его выполнил, но могу еще раз в штаб вашего фронта вернуться. Доложу о тебе. Своим надо помогать. У тебя уже грудь должна быть в наградах. Слышал я много историй, как награды от вражеской пули спасали.
– На войне все суеверны, – сказал Дамба. – Раз со мной рядом фугас упал и не разорвался. Я несколько дней после этого ходил как в лихорадке, клацая зубами, голоса своих домашних будто рядом слышал. А раз и вправду осколок снаряда от звездочки погона отскочил.
