– Был у меня такой случай, – вскинулся Намжилов. – На войну уходил, мать дала дедушкину дорчже. Это предмет такой из бронзы, посвященный хранителю локапалы Индре. И я носил дорчже в вещмешке. Даже когда можно было снять вещмешок, я не снимал. И вот на разминированном поле наступил на не замеченную саперами мину. Я бросился на землю. Вдруг толчок в спину. Я лежу, думаю: «Живой я или, может, нет? Как понять?» Понял, что живой. Осколок мины запутался в дорчже, искорежил его, что меня спасло. Смотрите, товарищи!
Намжилов вытащил из вещмешка покореженный кусок бронзы. Дамба и Жамсо подержали его в руках по очереди. Жамсо подергал застрявший в дорчже стальной осколок.
– Вот, дедушка твой не зря когда-то на эту замысловатую штуковину потратился. А я расскажу свой случай. Раз ночью в блиндаже я засыпал и вдруг слышу сквозь сон, как меня негромко позвали по имени: «Жамсо!» А потом еще раз «Жамсо!» снаружи донеслось. Что делать – надо выйти. Может, земляк какой меня нашел? Вышел, лес шумит, вдалеке слышны разрывы снарядов. И снова слышу со стороны леса: «Жамсо, би эндэ…» – «Я здесь, иди сюда…» Я пошел нехотя. И вдруг сзади раздался взрыв. Шальной немецкий снаряд попал в блиндаж, из которого я выбрался. Это родина меня спасла, родная земля. Это ее голос меня позвал.
Покачали командиры головой в удивлении, покапали напитка в огонь, и каждый задумался, доживет ли он до близкой и родной Победы. Как дожить? Потом Жамсо Тумунов и Дамба Дамбаев уехали.
А спустя пару дней, в ночь с восемнадцатого на девятнадцатое апреля началось наступление. На третий его день две танковые и две общевойсковые армии смогли преодолеть всю глубину обороны гитлеровцев на реке Нейсе. Путь на Берлин был открыт.
Артиллеристы Намжилова повеселели. Украсили орудия березовыми ветками маскировки, даже чучелко смешное смастерили и возили его на головной гаубице М-30. Артиллерийский полк в тридцать два орудия, в число которых входили гаубицы нашего капитана, рвался к бомбардировке берлинских оборонительных рубежей. Но полк опережали танки. Танки шли и шли по закрайкам начавших зеленеть крестьянских полей, в обход небольших немецких городков, хуторов и деревень. В нарушение договоренности со Сталиным Черчилль находил возможным захват Берлина англо-американскими соединениями: «Я… придаю еще большее значение вступлению в Берлин… Я считаю чрезвычайно важным, чтобы мы встретились с русскими как можно дальше на Востоке».
Намжилов получил сообщение, что окопы на этот раз будут вырыты техникой инженерных войск и что поставит он гаубицы не где придется, а где надо. И ему с батареей следует расположиться на ночлег на хуторе Вальтагенбрау. Капитан ожидал увидеть там лесок, ведь он помнил из уроков немецкого, что «вальт» это лес, а слово «агенбрау» было похоже на «бровь». Свои орудия парни уже называли не иначе как «передвижные березовые рощи» и теперь шутили, что со своими дровами прикатят в чужой лес и что за ночь весенние местные птички успеют свить гнезда на гаубицах.
Они впервые увидели вблизи немецкую семью. Состояла она из старика и старухи и трех юных девиц. Можно было предположить, что мужчины из этой семьи и были немецкими фашистами, а мать девушек тоже служила где-нибудь, например в гестапо. Гаубицы артиллеристы поставили в хуторском дворе, а тягачи за ним. Первым делом капитан распряг Имагту и поставил его в приличной хозяйской конюшне, правда, без намека на клочок сена или половы. У него появился мешок овса, взятый внаглую у кавалеристов Житомирского кавкорпуса Баранова, и капитан сначала задал корм своей коняге, а потом пошел в дом. Там уже сидел его заместитель, а напротив него – все немчики. Бойцы обшаривали хутор. Мимо него второй день протекали наши войска, и, конечно, хутор был осмотрен не раз, но спокойствия ради и самим не мешало убедиться, что здесь безопасно. Запасов пищи у немецкой семьи не было никаких – чеплашка гороховой муки и ведро картофеля, который они тут же принялись предлагать завоевателям. «Кормить их придется», – сделали вывод те. Затопили печь и принялись варить кашу с американской тушенкой.
Вечером Намжилов обошел хутор и заглянул в каждый его темный угол, проник в тревожно шумящий буковый лес и погулял по его сумрачным влажным тропинкам. Осмотрел ночлег батареи, заменил часового и ушел спать в конюшню. Лег на полу, положив в изголовье седло, на пол – попону.
