Война закончилась для него первого мая. Для взятия Берлина армией генерала Чуйкова были подготовлены штурмовые отряды. Их действие предварялось короткой, но устрашающей артиллерийской подготовкой. Получив данные целенаведения, батарейцы Намжилова посылали фашистам в подарок серию снарядов. Его гаубицы стреляли на расстояние до одиннадцати километров. Дальше вступала в бой штурмовая группа: стрелковый взвод, два-три танка, самоходка, саперы, связисты, легкая артиллерия. Батарейцы не видели результатов своих стрельб, но им нравились порядок и организованность, которые теперь царили у них. Где-то бегут бойцы, прошивая врагов очередями и закидывая гранатами, а расчеты тяжелой артиллерии мощно и грозно поражают далеко впереди огневые позиции, подготавливая проходы. Двадцать восьмого апреля утром батарея произвела выстрелы по рейхстагу, вечером к нему вышли части Первого Белорусского фронта. Тридцатого апреля наши танки, переправившись через реку Шпре по уцелевшему мосту, открыли огонь прямой наводкой по рейхстагу. Тяжелая артиллерия поддержала этот огонь, участвуя в общей артподготовке, предшествующей штурму.
В полпятого вечера тяжелый вражеский снаряд, прилетевший от Шёнхаузер-аллее в районе Веддинг, разбил гаубицу третьего расчета и принес смерть его обслуге. Были тяжело ранены снарядный и установщик четвертого расчета, и капитан Намжилов стал подавать к орудию полуторакилограммовые снаряды сам. Им двигало отчаяние и понимание того, что подносить снаряды и тут же стремительно закидывать их на подачу в ствол требует большой силы, которой он обладает. От разрыва гаубицы третьего расчета артиллеристы оглохли, связист передал в полк просьбу командира батареи не подавать ей команд в течение часа. Раздался новый мощный взрыв, и Намжилов упал на покореженный металл, сметенный взрывной волной. Он видел бегущих к нему санитарок, но не чувствовал боли. Полное равнодушие овладело им. А ведь завтра, первого мая, он должен в полку получать партбилет и награду. Первую награду за всю войну, о чем, верно, похлопотал товарищ Тумунов. И отметить свое двадцатидвухлетие капитан собирался в Берлине.
Санитарка перевязала ему голову.
– Контузия, – сказала она. – На лбу скользящая поверхностная рана.
Но он ничего не слышал. Его отнесли за взгорок. Так он и лежал до утра первого мая на носилках, сказав санитаркам, чтобы не забирали его в полевой госпиталь. Батарейцы догадались привести к капитану Имагту. Конь улегся на землю и всю ночь провел рядом с хозяином, положив морду на его широкую грудь. Они стали совсем друзьями.
– Я поеду в полк, – сказал Жимбажамса утром сержанту Лелюшину, сторожившему командира. – Я не слышу ничего, если есть что сказать, напишите. Вот видите, товарищ Лелюшин, вы живы, поздравляю.
Лелюшин знаками показал, что все в порядке. Он сам едва слышал. Батарейцы глохли не раз уже, и у них появилась система условных знаков. Жимбажамса поднялся, поднялся и Имагта. Лелюшин принес командиру котелок воды, большой ломоть хлеба. Жимбажамса отпил воды из котелка, отломил себе немного хлеба. Стал поить коня. И когда тот напился и съел ломоть, с трудом, поддерживаемый Лелюшиным, сел в седло.
Все было как в тумане. А может быть, это и в самом деле был туман, взвесь пыли и дымы затихнувшего ночью боя на улицах Берлина. Имагта нес Намжилова по натоптанной за вчерашний день тропинке. А вот и штаб, заглубленный в землю и под защитой остова жилого дома на холме. Люди, которые некогда этот дом строили, прельщались его удобным местоположением, горделивой заметностью в ландшафте. Молодцы.
Намжилов подъехал к скамейке из дерна под навесом из уцелевшего зеленеющего платана и спешился. Сил не было привязать коня, снять седло. Он просто бросил поводья. Стали подъезжать и подходить другие офицеры полка. Здороваясь с капитаном Намжиловым, они как-то странно на него поглядывали. А он думал, что вид имеет неважный, говорил: оглох оттого, что рядом слишком громко пели канарейки. Наконец из штабного блиндажа вышел незнакомый лейтенант, губы его зашевелились.
– Тебя, тебя, – подтолкнули Намжилова товарищи, – иди.
Тот поднялся.
– Привяжите моего коня, товарищи, – попросил.
Майское утро разгоралось, а в блиндаже горела трофейная керосинка, было тесно и неотличимо от ночи. Штабные странно посмотрели на капитана. Лейтенант объяснил, что тот ничего не слышит. Полковник, накануне приехавший из штаба фронта, показался Намжилову знакомым.
– Мы с вами встречались подо Ржевом, товарищ полковник?
– Конечно, Индеец Океан! – воскликнул полковник, обнимая его. – Товарищ Тумунов доложил нам о вас, и я сразу понял, что мы уже встречались.
Намжилов не слышал. Полковник достал наградной лист, старший политрук – книжку партбилета. Капитан догадывался, что за тем же – за наградами и партбилетами – собрались у штаба другие офицеры полка, иначе он бы сказал: «Почему меня вызвали одного? Я не согласен». Ему вручили орден Красной Звезды, потом партбилет, всё без слов, и кто-то сказал:
