Советская агентура помогла Зоригто Эрдэнееву войти во второй круг товарищей Мао Цзэдуна, и он стал отправлять донесения в Пекин, которым теперь владели японцы. Лидер одной из китайских группировок, Мао, являл противоположность изящному и великолепному Пу И, последнему китайскому императору, правившему Маньчжоу-Го. Но может быть, это уловка? Зоригто было не по себе, он полюбил японское изящество и всю связанную с этим эстетику. Он более чем неохотно облачился в наряд, принятый в Яньане. В сорок третьем Мао носил даньи – мятый хлопчатобумажный костюм из куртки и штанов в заплатках – и сплетенные из веревки тапочки. Мао окружала испытанная партийная гвардия. Для них все некитайское ничего не значило. Они цитировали древние трактаты своих мудрецов, ощущали приметы сегодняшнего дня как шелуху и камуфляж, прикрывающие фундамент вечной небесной Истины.
Китайцы оказались благосклонны к монголу Бат Тувсину, замыслившему создать эскадрон из своих для летучей антияпонской разведки. Ему подарили синий жетон с двенадцатилучевой белой звездой командира Восьмой народно-революционной армии. Подарили в знак панмонгольского единства антияпонского фронта. В сорок четвертом у этого фронта не было реальных успехов. Тогда как советская армия наращивала инициативу, очистив от гитлеровцев родную землю, союзники вели нежные бои на побережье Франции, американцы бомбардировали Японские острова, – китайское командование лишь пыталось организовать наступление вдоль реки Янцзы на Ичан. Год сорок четвертый для японцев в Китае был победоносным. Зоригто встречался с нашими агентами и знал от них, что Мао Цзэдун на руку японцам проводит внутреннюю политику раскола, жестко препятствующую созданию единого антияпонского фронта в стране. И это он докладывал в самурайский Пекин: Мао – нечаянный союзник Японии, устранение его нанесет вред завоеванию Китая.
В яньаньской брошюре «Общий обзор антияпонских демократических баз Китая» Зоригто читал: «…Весной текущего года на всех фронтах мы развернули активные и крупные по масштабу действия, сковав пять шестых всех японских и марионеточных войск в Китае… В итоге беспрерывных побед текущего года боевая мощь наших частей стала еще выше… По данным штаба 8-й НРА, ее части за каждый год семилетней войны в среднем провели 29 боев в день… Мы истребили 50 % всех японских войск, брошенных на порабощение Китая… Мы с еще большими усилиями станем продолжать победоносную войну в тылу противника, чтобы эффективно взаимодействовать с нашими союзниками и окончательно стереть с лица земли японский фашизм…»
Зоригто читал и понимал: текст есть плод изощренной фантазии. Он видел: поведение Мао странно и необъяснимо с точки зрения европейской логики. Действия и движения Мао с определенной ленцой. Выжидает чего-то? Что-то ему предсказала китайская Книга перемен? Или ему достаточно того, что он имеет? Мао много ест, и пища его отменного качества, а в его окружении не гаснет стремление к гражданской войне, невзирая на обстоятельства. Это можно понять как «поведение мудрой обезьяны над схваткой тигров»? «Мудрая обезьяна», забравшись на высокое дерево, кидает плоды на головы тигров, чтобы потешиться их реакцией? На восьмом году войны в Китае остро недостает даже простейшего вооружения.
Зоригто жаждал действия, ему нужен был географический простор, ведь он пообещал когда-то дедушке Чагдару найти дядьев Намжила и Рабдана, и это его первоначальный стимул стать разведчиком на юге от Бурят-Монголии. Но вместо разведдействий ему приходилось участвовать в вечеринках, устраиваемых для сподвижников Мао американцами. Там рекой лились ром, виски и пот, звучал в грязном и душном зале патефон, шаркали танцы-шманцы десятки ног в мягких веревочных тапочках.
Мао пока еще не мог разобраться, кого же ему предпочесть – наших или американцев. Последним он частенько вредил; хитрил неизбывно и перед нашими. А на партийных маоистских собраниях твердили: «Товарищ Мао Цзэдун – это верный путь китайской революции, залог победоносного окончания освободительной войны».
Наконец Москва денонсировала пакт о нейтралитете с Японией. Стало понятно – впереди боевые действия набравшей опыта и мощи советской армии. Настала пора Мао продемонстрировать, что он подлинный лидер Китая. Зоригто, удалого монгола, стали отправлять в конную разведку.
Было первое мая сорок пятого, наши войска яростно штурмовали Берлин, а Зоригто уныло и устало возвращался по зеленым весенним полям в Яньань. Ему до чертиков надоело контактировать с Пекином, хотелось отправить туда язвительную мальчишескую шифрограмму: «Ну что, японские фашисты? Сейчас вам зададут. Я умываю руки».
Зоригто увидел отару ухоженных овечек и пожилого пастуха с трубкой, застывшего у аргального костра. Ему почудилось в этой картине что-то до грусти родное, и он направил коня к пастуху. Тот увидел всадника и знаком позвал его к огню, над которым висел медный чайник.
– Вы монгол? – после некоторого созерцания спросил Зоригто.
