И это было именно созерцание. Зоригто и в самом деле немало почерпнул из японской эстетики и сейчас проникся «ваби», что можно передать словами «скромность» и «сдержанность», «одиночество путешественника в дороге», «тишина, в которой слышны редкие звуки». К тому же он, Зоригто, умел проникаться и «саби» – аскетической красотой увядания, недолговечной жизни, порождающей таинственность – «югэн». Пастух тронул его своим одиночеством. Ведь и Зоригто был абсолютно одинок.
– Да, я монгол, – согласился пастух.
Он достал из лежащей на траве кожаной сумы белую пиалу с полустершимся сине-золотым рисунком и налил Зоригто крепкого зеленого чая с овечьим молоком. А потом произнес:
– Тебя зовут Зоригто Эрдэнеев.
Намжилов ехал в отпуск в купейном вагоне. Артиллеристы умеют позаботиться о своих! Он отлеживался на нижней полке с равнодушием ко всему, задумав, что он оглох навсегда, а три офицера, едущие с ним, то толковали о чем-то, то пели песни. О последнем Намжилов догадывался по движению губ и тому, что лица спутников становились отстраненными и мечтательными. Русские песни страдательны и протяжны, и это подходило капитану. Офицеры заботились о нем, набивая ему трубку. Однажды по их просьбе в купе заглянул проводник Цыдып Будаев, и они признали друг в друге родню, но не смогли пообщаться.
Наконец, когда поезд миновал знак «Европа/Азия», а затем и Урал, Жимбажамса почувствовал себя намного лучше. Может быть, подействовали трофейные немецко-фашистские пилюли, выданные ему в медсанчасти полка. Однажды поздним вечером, это было в районе Омска, Жимбажамса сквозь дрему услышал, как офицеры стройно поют: «…Ночь тиха, пустыня внемлет Богу, и звезда с звездою говорит…». Он решил, что это во сне. Открыл глаза и понял, что это явь. Он дослушал песню, приходя в себя, сел и сказал:
– Я слышу, товарищи, вы пели на слова Михаила Лермонтова.
Спутники стали его поздравлять с возвращением слуха. Один из них пошел за чаем и привел проводника.
– Ну-ка, Цыдып, поговори со своим!
Цыдып скромно присел на краешек полки. Рассказал, что он еравнинский, что по недостатку лет его на фронт не взяли, а взяли проводником, кем он и служит поныне.
– Еравнинский? Мне под Берлином удалось поговорить с нашими, и среди них был один офицер, работавший до войны в Еравне, Тумунов.
– Тумунов? – удивился Цыдып. – В Исинге он принимал меня в пионеры. Тогда сверстники обижали меня, им не нравилось, что я люблю рисовать и заниматься каллиграфией. Когда же меня приняли в пионеры, парни остерегались бить меня, да… Я бы хотел изучать звезды. Как я рад, что конец войне.
Цыдып вдруг сказал, что заступил работать на место Жимбажамшиин эжы, и Намжилов вспомнил письмо матери, в котором она сообщала об этом. Цыдып рассказал еще, что ухаживает за трофейными лошадьми. На провоз животных имелось специальное разрешение Трофейной службы. Поимка животных капитаном под Берлином имела те последствия, что служба озаботилась вывозом из Германии целой партии чистопородных лошадей. Они все ехали в одном товарном вагоне. Намжилов очень удивился, что их ни разу не выгуливали. «Цыдып, я требую к себе начальника поезда!» Лошадей выгуляли в поле под Новосибирском, воспользовавшись тем, что этот крупнейший узел не принимал, был перегружен составами.
По мере приближения к Улан-Удэ Намжилов все больше чувствовал волнение. Он с жадностью смотрел в открытую дверь вагона, впитывая степные ароматы мая – месяца своего рождения.
Наконец на шумном вокзале города Улан-Удэ Цыдып вывел тройку уставших за долгий путь из Европы лошадей: тракена Имагту, тяжеловозку Олигтой с большущим животом и стригуна-голштинца Бусадага, названного так капитаном не без иронии, поскольку это слово означает «перелетный». Стригун был дик и не давался, при поимке пришлось воспользоваться арканом. Теперь они вдвоем с Цыдыпом приладили липицианское седло на Имагту, чтобы он донес Намжилова до места. Это были все трофеи капитана. Матери он купил в Москве большой цветастый платок с кистями, Ринчинову вез немецкую ручку-непроливашку, поскольку тот частенько что-то писал в тетради.
И вот доблестный капитан едет верхом на Имагте на Производственную улицу, держа бестолкового и приметного стригуна Бусадага за узду. Рыжая с белой звездочкой на лбу Олигтой, «приличная», сама идет за ними, прохожие оглядываются, весело приветствуют капитана и процессию. Слышится всюду родная речь, ею напоен воздух. Это тем более впечатляет после стольких дней глухоты… А может быть, ничего подобного не было – войны?! Перед домом Ульяны Степановны всадник спешивается. Тот ли это дом? По памяти он выглядел больше и краше. Номер на доме указывает: да, тот. Открывает старые просевшие деревянные ворота, заводит стригуна, лошади оказываются во дворе. Жарко цветут яблони и груши. Есть ли кто дома?
