Никто в тот день не работал. В одних домах гуляли, пели песни и плясали, радуясь Победе и тому, что остались в живых их близкие, в других, в день радости, горько оплакивали невозвратимые потери. Весь день мы, мальчишки и девчонки, метались по селу, не забывая забежать к нам во двор, где лежала умирающая белая кобыла, чтобы налить ей в медный тазик чистой воды, положить возле губ зеленой травки. Вечером, совсем вернувшись домой, я не застал ее: она умерла и ее увезли.
Было уже темно, когда мы с мамой сели на ступеньку крыльца. Я тогда положил голову к ней на колени и горько заплакал. «Не плачь, не плачь, Витя, у тебя ведь не погиб отец», – говорила мне мать. Но меня уже ничего не радовало. Мне было жалко всех – и живых, и погибших, и маму, и Юрочку, и умершую белую кобылу. Все перемешалось в памяти и в душе. И если уж меня давила усталость, то что говорить про солдат и солдаток? Что творилось в тот день в их душах, знают только они, и никому не дано сполна выразить их печальную радость и безмерную тяжесть их потерь и утрат.
Витин дед Петр Семенович, три войны прошедший – Японскую, Первую мировую, Гражданскую, – говорил, что всего тяжелей ему было пережить эту, нынешнюю, в которой он не воевал сам. Родился он в 1869 году и служил в царской армии с 1890-го. Тогда мужчины призывного возраста отправлялись служить по жребию, и воинский жребий выпал ему. Действительная служба тогда длилась пять лет. Петр Семенович выучился на унтер-офицера и служил сверхсрочно. Воевать на Русско-японскую пошел добровольцем и узнал суть горького поражения русских, пусть сам и получил награды. Всю Великую Отечественную он переживал за наших, изучал газетные сводки и по сверхнапряжению сил оставшихся в тылу близких догадывался, что за трагедия творится на фронте. Потеряв Михаила, последнего сына, в Сталинграде, и из Творогова привезенный младшей дочерью Валей жить в ее семье, он старался быть незаметным. Хотя он таковым был и по натуре, не случайно же царские командиры увидели в нем качества разведчика и направили служить в разведчасть.
Суровыми вечерами той или иной военной поры он всегда читал Евангелие и Псалтирь, стал читать их и теперь, а внука Витю познакомить со святыми книгами не решался, показывал только. Он полагал, что уберегся от погибели на войнах по усердию к священному слову. Сундучок с личными вещами Петр Семенович установил в предбаннике, унес его туда с зятем Павлом и сказал: «Не заживусь у вас, однако, печаль меня одолевает». В этом сундучке было все им нажитое за долгую и непростую жизнь. В нем лежали смертное в узелке с образком, изображавшим апостола Петра, несколько книг, солдатская памятная ложка. От руки каллиграфически писанная памятка о надлежащем поведении унтера: «Подчиненным показывать не только строгость, но и самое заботливое отношение. По отношению к солдатам держать себя без панибратства, на известном расстоянии. В обращении с солдатами не допускать раздражения, вспыльчивости, гнева. Помнить, что русский солдат в обращении с ним любит того командира, которого считает своим отцом. Учить солдат в бою беречь патроны, на привале – сухари. Иметь достойный внешний вид…» В День Победы, озаботившись содержимым сундучка, Петр Семенович перечитал памятку, выцветшие чернила которой мог разобрать теперь, пожалуй, только он. Снимки сыновей Николая и Михаила и свой из Порт-Артура с братом и соседом Петр Семенович давно отдал Вале. Жена Анна и дочь Агапа снимков не имели, равно как и дети, умершие малышами.
В День Победы принарядился и Петр Семенович: в хранимую в сундучке для похорон полевую обер-офицерскую гимнастерку, как тогда говорили, горохового цвета, с подшитым белым подворотничком, и в синие галифе. Следы споротых погон – это ничего, теперь они его не выдавали. В побеждавшей фашистское отродье советской армии были введены погоны. Принарядился и надел монгольские знатные ичиги. Они не по уставу, да ведь в разведке он и служил в этих ичигах для неслышности и мягкости шага. Былая форменка разбередила воспоминания, и Петр Семенович подержал в руках запретные Георгиевские кресты на гвардейском банте, поминая погибших товарищей. Не с кем ему было разделить воспоминания служивого – в стране победивших красных это была запретная тема. Солдатом он стоял в оцеплении летом тысяча восемьсот девяносто первого в Верхнеудинске, когда там останавливался наследник-цесаревич Николай по возвращении из Японии.
