Петр Семенович размеренным шагом строевика пришел на оживленную росстань через мост весенней бурливой реки, по-новому удивившись красоте Божьего мира. Небо было высоким, облачка легкими, вода синей, а пена, которая в изобилии изливалась на горные валуны в ней, озорной и шипучей. Старый солдат постоял в сторонке от всеобщего ликования, прямой и подтянутый. К нему прибился дед Калина, отец Павла. Они не очень дружили. Калина – язва из язв и вызывающий неряха в заплатанных и отвислых портах – выглядел как шут гороховый. Глядя на торжество, он выругался длинно и замысловато, в чем поднаторел после победы красных над белыми, и заметил: «Чему, паря, люди радуются? Завтре их еще шибче запрягут, чем вчера». Петр Семенович промолчал. К нему подбежал внучонок Витя, и старый солдат ласково подержал его за худенькое плечико. Калина покосился неприязненно. И снова сказал, сквозь длиннейшую матюговину: «Витька-то в тебя пошел, а не в меня. Онако, мотри, кака у меня бородища длинна. В два раза длиньше поперек твоей. Пророки бы твои драные явно в завидки бы ударились». Потом помолчал, сочиняя новую язвину и грубость, да решил ее не Петру Семеновичу преподнести, а какой-нибудь колхозной старухе, та больше оценит и больше ужаснется.
Петр Семенович, не имея с кем поделиться мыслями, да и отучившись от этого давно – с тех пор, как рассеялась Белая гвардия, покинул ликующих сельчан, и не могущих разойтись по домам. Он пошел по Партизанской улице, бывшей Трактовой, до старинного моста, по которому когда-то шел на запад парадом наследник-цесаревич Николай Александрович, а после на восток – гордые и скрывающие горечь отступления сподвижники покойного генерал-лейтенанта Владимира Каппеля. Под мостом празднично бурлила река Темлюй, не хотелось ее сегодня, да еще в майском разливе, называть Тимлюйкой. А дальше был обширный глубокий омут, некогда прорытый, чтобы вода не слишком резво шла в сторону Байкала под каменный железнодорожный мост. Петр Семенович долго стоял и смотрел, как идут на восток воинские эшелоны. С интервалом совсем малым они шли и шли, паровозы дымили и тянули тяжелые платформы с зачехленными орудиями, тягачами, танками. Грозная сила передвигалась с запада на восток. Все было новешенькое, только с заводов, прежде отправлявших свои изделия на сражающийся запад.
Старый солдат испытал гордость за свой народ. Он словно бы ощутил себя в новом строю. Он сделался уверен, что теперь японцев начисто разобьют, и это будет реванш за гибельную Русско-японскую кампанию. Он подумал, что жить надо долго, как он живет, чтобы неудачи отошли и где-то обратились в торжество. Он обронил и стер рукавом нечаянные слезы, представив новое бодрое войско бравых молодых солдатушек-ребятушек, похожих на него прежнего. «Какое же это дело нужное, солдатская работа», – любовно смотрел Петр Семенович на проплывающие мимо платформы с вооружениями.
А внизу дети, и с ними внучонок Витя, ломали длинные гибкие прутья прибрежного ивняка и делали из них лошадок с нежно-зелеными листвяными гривами и волочащимися по земле хвостами. Потом седлали их один за другим и, взяв в правую руку прутяную саблю, уносились обратно на росстань и по улицам села с восторгом в глазах и криками: «Победа, Победа!» – подражая солдату, прилетевшему вестником на кауром коне. Петр Семенович вспомнил, с какой отчаянной радостью кричал о победе солдат, и понял его больше других. Тот солдат решил, что он будет жив, как и его товарищи и целая армия, и не надо готовить себя мысленно к непременной смерти в лютом бою. «Хоть бы этого парня не послали на японца, – пожелал Петр Семенович, – такого бравого».
Он пошел обратно на росстань все тем же мерным шагом старшего унтера, ласково здороваясь со всяким проходящим, хотя бы и незнакомым ему в чужом селе. Здесь же все знали, что он тесть бригадира Павла Камарина и что кличка у него Солдат. Он шагал, вздевая подбородок вверх, как в строю, и думал: «Какая же это суровая и правильная штука – жизнь. Все отдал ей до конца, семь потов пролил – тем и доволен. Жребий выпал солдатом быть – был. До Великой Победы дожил. И у белых кровь красная, хотели справедливости». Петр Семенович дошел до избы за номером тридцать шесть, где прежде жил церковный староста и где в Гражданскую лежало на санях во дворе закутанное в рогожи ледяное тело убиенного генерала Каппеля, и перекрестился на избу. Спустя сколько-то дворов не смог он не замедлить шаг и у избушки павшего под Киевом воина и не перекреститься снова.
Петр Семенович шел, сняв картуз и больше не надевая его, подставив седую голову майскому ветру. Сегодня тот был тепел, поскольку дул не с льдистого еще Байкала, а из цветущей миллиардами цветов Юго-Восточной Азии, в сторону которой двигались тысячи и тысячи русских орудий возмездия.
