Шестого и девятого августа того же года американцы применили ядерное оружие против японских городов Хиросимы и Нагасаки. Девятого же августа широким фронтом наши войска пересекли границу СССР и Маньчжурии. В Приморье тяжелой артиллерией была прорвана железобетонная оборонительная линия японцев. Капитан Жимбажамса Намжилов применял там со своими новыми товарищами грозную мортиру Б-4 особой мощности. В Хабаровском крае дивизии с боями форсировали реки Амур и Уссури. Объявила войну Японии Монгольская Народная Республика.
В Тимлюе в небе наблюдались необычные явления: над горизонтом неведомо куда проплывали сигарообразные черные сгустки, напоминавшие печные головешки. В Северной Европе подобное окрестят ракетами-призраками. Грозы грохотали часто, и молнии сверкали крестообразно. Над ночным горизонтом полыхали зарницы. Было очень тревожно. Снова гибли бойцы.
Спустя год девятого же августа у Валентины и Павла родилась дочь София. Валя привезла ее из кабанского роддома и сказала сыну Вите:
– Смотри, какую я тебе сестренку купила в Кабанске!
Витя весело засмеялся:
– Да она, мама, у тебя родилась!
Через три с половиной года после смерти Юрочки родилась, и Валя от радости плакала и смеялась, когда новорожденную заворачивала в сухие пеленки. Валя не верила сама себе, что теперь у нее есть дочь. Шила ей всякие шапочки, не знала, во что ее одеть, какой наряд сшить. Родилась она такая малюсенькая, что на две Валины ладони вся входила. Павел даже не подержал дочь на руках. Все, что он мог тогда сказать по своей застенчивости, – это было протяжное: «О-о, монзон!» Это «монзон» было признаком его ласковости. И вот откуда слово взялось. Когда к беглецу Роману однажды до войны пришло письмо из Германии с карточкой его сына, Роман показал ее довольно многим, трогательно и грустно приговаривая: «О, монзон!» – «О, мой сын!» Павлу, незнакомому с мужской лаской, это запало в душу, он понял это как ласку по отношению к любому ребенку.
Теперь Павел в первый же выходной пригнал запряженного в телегу коня и сказал жене, чтобы она собрала племянницу Галю домой к матери. Это все обошлось в пять минут, Валя была скора на действие. Не прошло и получаса, как Павел посадил растерянную девочку с узелком нажитого на телегу и повез к родной матери. Галя всплакнула со страху, как выехали за ограду, но Павел даже не обернулся на ее слезы. Сибиряки суровы. И Витя не поехал с отцом, чтобы Галю проводить, возле матери и новорожденной сестренки словно без памяти крутился, помогая. А вместо того, чтобы взглянуть в окно вослед заворачивающей на мост телеге с отцом и крестницей, убежал в огород нарвать матери стручков спелого гороха.
Это было одиннадцатого августа в воскресенье. Через восемь дней Вите исполнилось семь лет, еще через две недели он, второго сентября, в понедельник, не помня себя от радости, побежал в начальную сельскую школу. Тетрадки в его сумке были самодельные – сшитые нитками нарезанные листы старых номеров газеты «Бурят-монгольская правда», в которых можно было писать между строк. С чернилами тогда обошлось – их отжали из черники, принесенной Витиным крестным Володей Камариным.
Осень сорок шестого года прошла в скорбях и печалях.
Началось с малого: маленькие детки – маленькие бедки. Вите нравилось показывать себя не только в учебе, но и в спорте. Он отчего-то не верил в долгий и прочный мир и понимал, что в боях побеждают самые крепкие и закаленные. Он очень любил свое имя Виктор, означающее «победитель». Везде, где можно, вырезал ножиком «Витя». А «Витя» – это уже другое слово: сама жизнь, vita на латыни. Витя стал тренироваться на школьном турнике и однажды, вращаясь на нем, сорвался и сильно ударился грудью об его чугунную перекладину. Это было в сентябре. Домой из школы он пришел со слезами: «Мама, мне сильно больно, я ушиб грудь». А у матери месячная дочь Соня, корова, куры, хозяйство. И главное – осенняя работа на колхозном огороде, приносящая трудодни и звание колхозницы.
В сорок шестом колхозы переживали новые трудности. Наркоматы были переименованы в министерства. Наркомат земледелия еще в апреле разделился на Министерство земледелия и Министерство животноводства. Таким образом, колхозная повседневность теперь зависела сразу от двух ведомств, и колхозники не знали, как с этим справляться.
– Мама, мне сильно больно, я ушиб грудь, – повторил Витя матери, развешивающей во дворе Сонины пеленки, и мать, охнув, подхватила его, унесла в дом на кровать.
