– Товарищ прокурор, голод у нас, это правда. А помочь… Плохо у нас с тягловой силой. До войны бригада Стрекаловского выращивала тяжеловозов. Возили их на конскую выставку в Москву. Однако отдал колхоз на войну племенных жеребцов-производителей. Нам бы хоть одного приличного бугая. Хоть бугаиху.
Воронцов набрал телефонный номер приятеля из Министерства животноводства. Закурил. Придвинул портсигар к Павлу, поглядывая на него умными глазами много пережившего человека.
– Мы всем вам обязаны, фронтовикам. Сами в тылу отсиделись, – произнес.
Поговорил с приятелем по телефону и написал что-то на бумажке.
– Езжай с этой запиской на ипподром. Там понапрасну простаивает немецкая трофейная тяжеловозка Олигтой. Тебе оформят передачу ее в колхоз. Может, посоветуют, как доставить до места. Все же далековато копыта бить. Иди.
Обменялись рукопожатиями. Павел вышел из кабинета Воронцова в глубокой задумчивости от его товарищеской поддержки. «Выходит, не только для страны я воевал, но и для себя есть польза», – подумал. Павел производил впечатление весьма виноватого. Вообще-то колоски были, и он про них знал. Куда денешь природную народную смекалку и предприимчивость? Ежесекундно, что ли, гнуться под коммунистами? И котелок зерна для семьи убиенного воина Рженева тоже был. Бог есть, и Он один судья.
В Тимлюе Павел появился через неделю, восседая на рыжей трофейной кобыле «особой мощности» с белой звездочкой во лбу и горланя партизанскую песню «По долинам и по взгорьям».
– Паха? – удивлялись все ему. – Тебя же…
– За стоящей кобылой в город ездил, не видите, что ли? Лизка ее зовут.
Дорогой Олигтой превратилась в Лизку.
Стоял осенний стылый вечер, тимлюйцы выходили со дворов закрывать на ночь оконные ставни. Правление колхоза разошлось по домам с окончанием рабочего дня, и Павел повел богатырскую кобылу к себе на Заречную через Школьную улицу. За ним бежала стайка мальчишек-пескариков, похожих на назойливых папарацци.
– Напился где-то. – Павла завистливо провожали взглядами мужики. – Поет. Это кулацкое камаринское отродье всегда сухим из воды вылезет. Вона что отхватил! Глазам не поверить, что така кобыла огроменна может быть. Мясов-то сколько. А мы, падла, скоро на мышей-полевок пойдем охотиться.
Павел, конечно, не напился. Он был рад свободе и тому, что дома, что дует с Байкала холодный ветер, а Хамар-Дабан отдает вечернему воздуху накопленное за солнечный день тепло и аромат тайги. Однако во внутреннем кармане прорезиненного рыболовецкого плаща, в котором его арестовывали, была бутылка заткнутого сальной тряпицей тарасуна. На ипподроме с Павла не только не потребовали какой-нибудь корысти, а и дали в придачу к кобыле бутылку: «Чтобы обращался с кобылой хорошо, хайнаар, потому что лошади лучше человеков». Старый жокей Мункуев, теперь простой подметальщик, увидел в Павле Камарине большого друга лошадей и проникся к нему дружбой. Мункуев был агинский цаган-челутаец и переживал, что у конного спорта не лучшие времена. «А ведь мне доверяли самого Хуандай-соохора!» – восклицал старик. Павел пообещал ему приезжать на скачки. «Я сам не ходок, я всадник». – Он показывал покалеченную войной ногу. «В ногах правды нет», – сочувствовал ему старый жокей.
Минуя бывшую церковь, а теперь клуб, Павел перестал петь. Что делать, мать Дарья показала, когда ему было два года, что на церковь надо непременно перекреститься. Тихонько наездник миновал длинный дом начальной школы, бывшей церковно-приходской, в которой некогда учился. И так, затихнув и не отвечая преследующим его мальчишкам, он спустился к реке. Лошадь принялась хлебать воду, прежде чем перебрести ледяной поток, а к Павлу подошла сестра Акулина, углядевшая его с моста.
– Паша! – обрадовалась она и ни о чем не спросила.
Кобыла не спешила вступать в бурный поток, и Акулина решила поделиться с братом деревенскими новостями.
– Мишка-то Москва каково учудил!
– Мишка Москва? – удивился Павел. – Он же с войны не вернулся.
– Ой, как его жена Анисья плачет! – скорбно сказала Акулина.
– Так он вернулся или не вернулся? – стал уточнять Павел. – Оно конечно, Мишка в танкисты ушел, а они обгорают в танках, не позавидуешь.
– Мишка не вернулся, он другу жену встрел на войне и у ей теперь остался в Калининской области. Анисье письмо прислал: «Прости, не вернуся, дитям помогу».
– Мишка, Мишка, – посетовал Павел. – Он же Герой Советского Союза. Хулиганистым паря был, рисковым. А чего бы он у нас в колхозе стал делать, тракторист без трактора? Вишь, кака знатна кобыла? Я на ей буду ездить, раз я ее пригнал. Не хочу качаться на зыбях морских. Разжаловали меня из бригадиров, слава Богу Всемилостивому! Шагай к нам, Акулька, водку харанутску будем борзо пить!
Перед новой бедой всегда бывает передышка. Даже на фронте безжалостная война порой давала бойцам выспаться, написать письма домой, спеть песни под баян, истопить баню.
